Cашке

Он сто лет со мною едва знаком,
утирал мне сопли своим платком,
выдал замуж дважды, тогда как сам
поделил округу на дам - не дам.

Он давно измерил собой Бродвей,
и конечно, верен жене своей
всей семитской кровью – они родня.
И зачем-то думает про меня.

Эти мысли бьются в мое окно,
когда там светло, а у нас темно,
и скребется, словно в сусеке мышь,
заповедный голос: «Ты как, малыш?»

Да никак, братишка. Бегут года,
и фартит, как прежде, но вот беда –
сознавать, что так – из последних сил,
только ты, похоже, меня любил.

Говорить об этом, дружок, грешно.
Горевать об этом – вообще смешно.
Умерла синица в моей руке,
остается греться тобой в тоске,

остается думать, что там, вдали,
то ли в центре, то ль на краю земли
то и дело свечи по мне горят.
И выходит, жизнь прожита не зря.