Сквош

Утро не добавило радости и покоя.

Такая банальная вещь, как супружеская любовь, и в лучшие времена не особо зажигала, да ей и не положено. Супружеская любовь – необходимость, вроде как есть и дышать. Хлеб насущный даждь нам днесь – вкусил и забыл.

Сентябрьский туман прилип к окну. Марина еще под одеялом трусливо потянулась за халатом. Зря – мужа в спальне не было, сидел на кухне, допивал чай. Глаз на Марину не поднял, буркнул что-то невразумительное, ушел на службу.

Она смотрела из-за занавески, как он садится в машину. Не обернулся. 

Сама виновата - не стоило притворяться, что все по-прежнему, фальшивить, изображать страсть. Десять лет брака – муж не мог не заметить подмены, когда бился об нее – впустую, безответно.

Есть такая игра – сквош. Ты пасуешь, а отвечать некому. Мяч возвращается от стены, как бумеранг - играешь сам с собою.

Бог бьет мужчину о женщину и прислушивается – это аплодисменты Его величию. Бог хочет диалога, страсти, правды, он не играет в сквош.

 

Марина на автомате собрала в школу девчонок, сварила овсянку на молоке, взяла шприцы и на дрожащих ногах пошла в летнюю кухню, к Бруту.

Пес спал, репетировал смерть. Уже пятый месяц не откликался на звуки. Цвета и запахи тоже оставили его в покое. Сразу не разберешь – жив ли, только грудь подвижна. Не как раньше – спокойной мощной волной, по щенячьи - суетливо, рябью ребер.

Марина поставила тарелку и положила ладонь на собачью голову. Брут проснулся, мотнул башкой, уткнулся в руку, заскулил, заплакал слепыми глазами. Плач новорожденного кутенка появился совсем недавно. Марину приводило в ужас это детство вместо смерти.

 Она всегда готовилась похоронить Брута. Даже когда несла домой корзинку с месячным дожонком, знала, что великаны живут недолго – максимум, десять лет. Была обреченная уверенность – так надо. Умрет любимая собака, и с нею умрет все, что должно умереть.

Пес не умирал. Он возвращался в детство и тянул за собой Марину – в забытое безумие.

 Она ввела лекарство – никакой реакции. Потом сменила мокрую подстилку. Как любому тяжелому больному – подвела под парализованное тело простыню, надрываясь, перекатила собаку, убрала мокрую тряпку, расправила сухую.

Пока накормила кашей, измазалась вся – глотал плохо, давился, и все плакал, плакал…

 

Муж редко приходил на обед, а тут зачем-то появился и услышал старшую дочку.

Собственно, их прорвало одномоментно.

Наташа сказала:

- Мама, ты замечаешь вообще, что Катька к тебе подойти боится?

Марина посмотрела на Катьку. Семь лет, пухлые щеки, большой палец во рту.

- Катя, почему ты сосешь палец? – спросила автоматически, уже понимая, почему.

Марина побледнела, пошла Катьку обнимать, такую родную и потерянную, и обняла бы, но муж вывел девчонок из комнаты, захлопнул дверь и выдал все, что думает.

Тебя нет с нами уже давно.

Ты мучаешь нас – не жена, не мать, черт знает, что.

Ты на нас просто забила.

Ты не слышишь ветеринара – он давно хотел усыпить собаку.

Брут парализован, он никогда не выздоровеет.

Он умирает, ты и его мучаешь.

Зачем ты его держишь? Отпусти!

 

А потом он рухнул на диван рядом, и сказал:

- Посмотри на меня.

Она подняла глаза.

- Мара, это же просто собака?..

Он не утверждал. Он ее спрашивал. И боялся услышать правду: это не просто собака. Не только собака.

 

Марина была виновата кругом – перед мужем, дочками и Брутом. Вина замыкала ее в кольцо, и пусть бы замыкала, окружала, но один выход все еще оставался.

Место для камня – драгоценного, старинного, с выемкой для яда.

 - Я поеду в N-ск, - сказала Марина мужу. - Если там врачи скажут, что надо усыплять, честное слово, мы это сделаем.

И добавила, почти продала себя:

- Брут должен уйти сам. Без уколов. Не понимаю, почему он все еще жив.

- Чего тут понимать, - вздохнул муж. – Ты его слишком любишь.

 

+ + +

 

Восемьдесят километров от уездного городка, от усадьбы с садом, теплицами, альпийской горкой, детскими голосами, большой собакой она катила по трассе в уютной своей, машинке-кубышке и думала, что все сбылось, как хотела с детства, а с кем хотела – не так важно. Вот только Брут все порушил.

Она еще боялась представлять – что скажет, как прикоснется, что вообще творит, зачем, ведь обещала себе – никогда, ни за что.

 

Марина вела машинку и видела единственное лицо, слышала крапленый песком голос, чувствовала последний поцелуй – в лоб, как покойницу.

- Ты сказала – выходишь замуж?

Прикуривал в тот момент, на нее не смотрел, во рту сигарета, спрашивал невнятно, но спокойно.

Это она дрожала.

Прикурил, затянулся, потом уже уставился – глаза злые, лукавые.

- По любви, конечно?

- Неважно, - вспыхнула она.

- Да ладно… Ты неслабая – можешь и без любви. Ты такая сильная, что и по любви не можешь.

Марина рванула в сторону, но он поймал, притянул, чмокнул в лоб и шепнул на ухо:

- У тебя есть шанс. Один, последний. Ну, решайся! Ведь он же от тебя без ума, так? Ему же все равно?

Она, все-таки, вырвалась, но услышала вслед:

- Ты запомни – я с замужними женщинами не сплю!..

 

Марина вела машинку и смахивала слезу, сердитую, из того времени.

 

…Потом слез не было. Потом она сияла. Свадьба получилась, как мечталось - короткая пробежка до ЗАГСа, и сразу в аэропорт, белые джинсы и майки, белый песок, белый прибой, белая стерильная любовь…

Все четырнадцать медовых дней муж удивлялся – как у нее получается отбеливать темную сторону этих самых отношений?

- Ты, видимо, из тех, что только для семьи и годятся, - решил муж.

А она просила оставлять ночник, чтобы не лежать в темноте, не вспоминать, не думать рядом с первым, светлым - о нулевом, темном. Не думать было нельзя, он ей не позволил. Оставил память на многие годы – так подбрасывают детей к церковной ограде.

 

Вечером перед свадьбой позвонил и приказал спуститься к машине. Она пошла, радостная, свободная – из другой жизни. Марина ожидала услышать сожаления, может быть, просьбу, на которую – отказ, отказ, а как ты хотел? Что ты хочешь услышать?

- Садись, невеста.

На мгновенье она подумала, что сейчас он рванет с места, и будь что будет…

Не рванул.

- Там тебе подарок, невеста – на заднем сиденье. Ты же хотела от меня ребенка? Детей не будет. Но он лучше детей.

Тут-то подарок и заскулил. У нее перехватило дыхание. Вытащила из корзинки – толстое, лобастое, тяжелое, бархатное.

- Как назовешь?

Он смотрел на нее с нежностью и печалью. Он никогда раньше на нее так не смотрел.

- Брут! – с вызовом ответила Марина. 

 

Брут, конечно, не был предателем. Брут любил ее с религиозным экстазом, не выпускал из поля зрения. Брут обожал все, что ее касалось – мужа, дом, детей. Девочки выросли под присмотром собаки – сад, коляска, рядом безмолвный страж львиной палевой масти, да и натурой в царя зверей.

Брут сторожил и ее саму. Женщин не замечал, но стоило приблизиться чужому мужчине, садился рядом и улыбался. Красив и ужасен - королевская собака.

- Неформатный пес, - удивлялся ветеринар. – Слишком большой. Сто двадцать сантиметров в холке даже для дога перебор. Где вы такого отхватили?

Марина отвечала правду - подарили.

А сама понимала – наказали. Соглядатай, связной, чтобы не забывала ни на минуту до самой смерти.

 

Марина вела машину и думала – вот и смерть, обострившая жизнь до катастрофы.

Что с этим всем делать?

Только один человек может ответить.

 

+ + +

 

В приемной сидела красивая девушка с военной выправкой. Посмотрела без эмоции, нажала кнопку, доложила. Он вышел, пригласил в кабинет.

Марина была благодарна за немую паузу. Дал время унять дрожь, расслабиться.

Если бы здесь был Брут - вдруг подумалось - он бы уже сидел между нами и улыбался. А то и напрягся бы, вздыбил загривок – ему не нравится взгляд часовщика.

- Нужно сделать пару звонков, а потом мы пообедаем, хорошо?

  

Марина следила за ним, не прислушиваясь к словам. Скупая мимика, рот словно подсох, ожесточился, да и все лицо как-то остановилось в развитии. Лучше уже не будет - гармония, плато. Дальше только распад.

Сколько ему сейчас? Тридцать восемь.

Выключил мобильный и откликнулся на Маринины мысли:

- Сколько тебе сейчас? Тридцать?  

- Двадцать девять - не принципиально.

- Принципиально. Было восемнадцать, это целая пропасть. Но ты ничего себе, в форме.

 

Они сидели в окраинном ресторанчике. Марина подумала – увез далеко, чтобы без свидетелей. Потом вдохнула поглубже и решилась:

- Скажи, ты мог бы? Вот сейчас, сегодня… со мной?…

Он должен был удивиться, сильную эмоцию выдать. Вместо этого улыбнулся по-родственному:

- Вот ханжа – была и осталась. Скажи, как есть – хочешь наверстать. Хочешь, чтобы я тебя трахнул. Правда?

- Не хами!

- Правда?..

 

…Все было грамотно, деловито, быстро. Он словно выполнял обязательную программу, технический регламент.

Конечно, Марина разрыдалась. И без толку – он спокойно одевался и ворчал, что, мол, если вас, баб, успокаивать, слезы затянутся на час.

- Ты меня никогда не любил, - совсем расклеилась Марина.

- Конечно, я тебя не люблю. Я вообще не сплю с замужними женщинами – ты забыла? Считай, что для тебя сделал исключение. В честь той, восемнадцатилетней.

- Можно подумать, ее ты любил.

- Любил. Но она оказалась трусихой и предательницей.

 

Тогда, первым студенческим летом, он повез ее на озеро. С ночевкой.

Они уже три года встречались, с Марининого девятого класса. Казалось, ему доставляет удовольствие не то, чтобы ждать – ломать себя через колено. Его любовь походила на морозный воздух – колючая, мятная, обжигающая, абсолютно безопасная.

Иногда он пропадал – на день, на два. Марине было нечем дышать – от тоски и ревности.

Привыкла. Ведь он всегда возвращался. И уже была уверенность – никуда не денется, застрял в заколдованном кругу. Власть над этим сильным голодным телом казалась бесконечной – во времени и в пространстве.

Он позвонил в седьмом часу утра.

- Ты готова? Пора.

- Пора, - эхом отозвалась Марина.

Берег был туманный и безлюдный. Они сразу пошли на волнорез. Марина стояла на краю, и он обнял ее со спины, накрыл грудь крест на крест. Впереди дышало ледниковое озеро. Позади был жар, тайна, обратная сторона Луны. Ему надо было сказать хоть слово, хотя бы соврать – так будет всегда, ты мой дом, моя планета. Я не просто первопроходец, я колонист.

Он промолчал.

И потом, уже в полдень, в прогретой воде, когда она, теряя сознание, качалась на его ладони - тоже молчал.

Марина сама себя напугалась. Вышла из озера в мурашках. К вечеру мурашки превратились в колючки.

Он все понял. Свернул палатку. Уехали еще до заката.

Он гнал машину и опять молчал, но уже по-другому - тяжело, холодно. А потом задавил кошку. Не нарочно, кошки глупые – черный комок выкатился прямо под колесо.

Он даже не притормозил, глянул в заднее зеркало и сказал: «К счастью».

Марина тогда подумала, что правильно сделала, то есть, не сделала – и по ней бы проехал всей тяжестью - на счастье. 

 

Забившись в угол машины, Марина смотрела на осенние реки-улицы. Чужое, все чужое. Город детства совсем ее забыл…

- Хоть рассказала бы, как живешь.

Напоследок он пытался затеять светский разговор.

- Нормально. Семья, дети, работа – как у людей.

- Ты, Мариш, не горюй – семейные кризисы такое дело, проходящее. Все наладится. Ты же не слабак.

Она уже пересаживалась в свою кубышку, когда он окликнул. Что-то его беспокоило.

- А все-таки, зачем приезжала?

- Брут болеет.

- Мой щенок? Ничего себе! Я думал, его нет давно. Доги так долго не живут.

- Он умирает. Мучается, сил нет смотреть.

- Так усыпите, чего ждете? Ты с ума-то не сходи, Марина – это всего лишь собака.

- Да. Понимаю.

 

+ + +

 

Дом горел всеми огнями.

Марина пошла по аллее навстречу мужу. Одуряющее пахли маттиолы, кружились ночные бабочки.

Муж обнял ее. Из ниоткуда возникшая Катька, прилипла сбоку.

- Брут умер, Мара. После обеда. Сам – как ты хотела.

- Знаю.

- Мама, у нас будет щенок, папа обещал! – пискнула Катька.

Марина мягко освободилась из мужских и детских рук, пошла на летнюю кухню.

На полу толстая соломенная циновка. Рядом немытая миска с налипшей овсянкой.

Марина села на циновку, прислонилась к стене. Перед ней сгущалась ночная прохлада. Спину грели напитанные солнцем сосновые бревна.

Марина очень устала. Сползла по стене, прилегла, закрыла глаза.

Сердце играло в сквош, билось о ребра, как теннисный мяч - впустую, безответно.

Это всего лишь собака, - строго сказала себе Марина.

Сердце угомонилось и затихло.

Надолго.

Может, навсегда.