В пустыне

Марик все тот же, хоть и сорокалетний: ноги заплел в узел, застенчиво пожимает плечами, глаза искрят, пальцы обнимают крошечную кофейную чашку.
Чашка, кстати, не простая – антиквары всего мира дружно вздохнут при виде фарфорового чуда c клеймом «Гарднеръ». Пять поколений детей в нашем роду просили, умоляли родителей – только подержать. О том, чтобы хлебать чего-нибудь из царской посуды – речи не было. До сей поры помню, как дрожали ручонки, как просвечивал паутинный фарфор, как страховал чашки ковш взрослых ладоней.
Марка Стахурского страховать не надо. Надменный «Гарднер» в скрипичных пальцах как влитой, и губы Марика легко касаются полуистертой позолоты.
И все же я осторожна – не за чашку боюсь, за фарфорового Марика – мало ли, что с ним стало за много лет. Задаю прозрачные вопросы: как работа, как Ирочка, как Марыся?
- Ирочка все хорошеет, - улыбается Марик.
Слава Богу, он любим, обласкан, как котенок. Это не скроешь.
- Марыська вся в меня. Заканчивает хореографическое, - сияет Марик. - Мы с ней на приемных экзаменах синхронно сели на шпагат и выдали самбу. Представь реакцию? С руками-ногами девочку оторвали.
Слава Богу, он вдвойне любим.
Я теряю бдительность и задаю вопрос непрозрачный:
- На второго так и не решились?
Марик даже паузу не берет, с той же улыбкой отвечает:
- Зачем рисковать? Вдруг – мальчик? Вдруг это по наследству передается?

…Я чувствую себя в поезде дальнего следования, где никто никому ничего не должен, где, как пасьянс, выкладываются на стол самые страшные тайны, где грохочут костями забытые скелеты, где откровения продиктованы первой и последней встречей.
Мы больше никогда не увидимся, Марик? Потому ты заговорил на запретную тему?
Ну, ладно, Марик – где «а», там и «б».
- Ира… Она свободна?
- Насколько нужно. Но не злоупотребляет.
Да убери же ты смайлик, милый!…
- Ира - самая мудрая женщина из всех, кого я встречал. Не считая тебя, конечно.
Нет, Марик, сомнительными комплиментами меня не собьешь. Где «б», там и «в» - самый главный вопрос:
- А ты? У тебя есть кто-нибудь?
Вот и растаяла ангельская улыбка. Вот и гарднеровская чашка, угрожающе позвякивает, опускается на край стола. Глаза Марика гаснут. В них – песок. Песок пустыни, вскормившей светлого мальчика в стране дацанов и прозрачных озер.
Марик мертв.
Как я раньше не заметила?
- У меня никого нет. И не будет. Есть женщины – лучшие в мире существа.
Стахурский опять улыбается. Но мне хочется смахнуть пыль с его ресниц.
Одиночество – песок. Как я раньше не понимала? Жизнь, желание, жжение, жажда – все превращается в жужжание пустынных насекомых…

…Он родился на берегу озера Торе-Холь. Зеркало чистейшей пресной воды на треть отражало монгольские барханы, на две трети – тувинские. Покрытые пустынным загаром скалы, по которым прыгали белокурые дочери ветеринара Стахурского и его жены – единственных славян на сотни километров. Подвижные пески, в которых тонули ножки девочек, а потом и маленького Марека. Редкие туристы, изумленно взирающие на диковинное семейство.
Марика, сына, ждали долго, радовались красавицам дочкам. О каждой из девочек Стахурских говорил Пушкин: «Резва, как кошка, бела, как сметана». Потом ждать перестали. Потом заболела 45-летняя мама. Фельдшер поселка Эрзин помял живот, подмахнул направление в хирургию: «Киста яичника».
Маму провожали в Кызыл пять девочек-стебельков. Ужас застыл на узеньких лицах.
«Киста» зашевелилась в дороге.
- Поворачивай домой, - сказала мужу мама Стахурская.
Он решил, что жена сошла с ума – таким счастливым было ее лицо.
Марик родился в июле. Лежал голышом на песчаном берегу. Сестры обмахивали его простынкой, отгоняли ящерок, норовивших взобраться на младенческий живот.
Проходящие монголы – на Торе-Холь и тувинцы-то редки – цокали языками и переговаривались. О чем? О чужих белых детях, о чужой белой жизни, осмелившейся проникнуть в пустынный космос.
Отец умер, когда Марку исполнилось три. Мальчик бежал по барханам за похоронной процессией. Босые ножки вязли в песке.
Так Марик вошел в женский круг, замкнувшийся на много лет, защитивший от суровой пустыни, от мужского неразборчивого зла.
- Я помню только нищету и любовь, - говорил он.
Сестры разлетались из гнезда, оседали в больших городах. Их песочная красота – золотая кожа, выбеленные солнцем волосы – была нарасхват. Мама не успевала выдавать девочек замуж.
К старшей сестре приехал Марик после школы и поступил в медицинский институт. С золотой медалью, навыками тувинского птичьего танца и горлового пения.
Тут мы и встретились – на первом курсе, в общаге стоматологического факультета. Уж и не помню – то ли КВН был, то ли еще какая тусовка. Но пели мы с Мариком песенку из «Обыкновенного чуда». «Ах, сударыня, вы верно согласитесь…»
Я – женскую партию нарочитым басом, он – мужскую, преувеличено пискляво. Имели успех.
Голос у Стахурского оказался милым – не более, но танцевал он с нечеловеческой пластикой. Уж не знаю, у кого учился – у ящериц и змей пустынных, не иначе.
Движения под музыку выдали Марика с головой. Объяснили то, о чем он, кажется, и сам не догадывался на восемнадцатом году. Сосуд с тонкими стенками, переполненный любовью – вот кем был Марик. Обычно люди только к старости понимают – любовь невозможно дифференцировать: к детям, жене, родителям, родине. Она либо есть, либо нет ее. А Стахурский родился с цельным, неделимым чувством, о котором в Библии сказано: «Любовь есть Бог».
Не принять это, не ответить – было невозможно. Мы понимали – что-то не так. Но Марик не ошибся с вузом. Только студенты-медики, пофигисты и циники приняли все, как есть, просто знали – ничьей тут вины и не бывало, Божий промысел.

На пятом курсе в соседней трехместке появился первокурсник. Стреляный в буквальном смысле 20-летний парень. На ноге – незаживающая пендинская язва.
Об Афгане бывший танкист рассказывал короткими, как плевки, фразами:
- Стоим в степи. День, два, три. Машины на взводе, мы – тоже. Убивать хочется. Хоть кого. Видим – собака бежит в 200 метрах. Восемь дул повернулись, пальнули. Разорвали в клочки. Легче стало.
- Афганку в кишлаке после зачистки взяли. Лет 14-15. Они в таком возрасте красивые, только грязные. Я говорил - ну ее нахуй, раненая уже, кого там ебать. Нет, блять, драли в танке неделю, пока не подохла. В танке мазутом должно пахнуть, а не гниющей бабой…
- Молодого прислали, лейтеху, москвича. Краснопогонника ебучего. На политинформацию позвал, курить не дает, мозги парит, воспитывает. Ему во втором бою ногу оторвало. Мы его в госпиталь провожали. Все успели в орущую рожу харкнуть. Воевать прилетел, салага.
Он рассказывал. Мы слушали. Смотрели в черные больные глаза.
Кажется, его звали Володей, нашего танкиста. Уже через месяц он надел на ствол сокурсницу, Ирочку. Легкое созданье. Бегала на цыпочках. Змеиная шейка, лопатки-крылышки.
Марик Стахурский увидел ее – залюбовался:
- На сестренок моих похожа.
А еще через два месяца укуренный Володя выбросил зареванную Ирочку из двери на кафельный пол. И сказал вдогонку:
- Еще раз придешь – я тебе этот зародыш вилкой ковырну.
Вилка у него в руках была, точно.
Мы с Мариком в тот момент курили у раковины. К счастью, с нами был третий. К счастью, в комнате с Володей жил татарин Мансур. Я бы одна не справилась. Я бы танкиста от Марика не отбила.

…Моего любимого писателя Переса Риверте однажды упрекнули, что он наделяет мужскими качествами своих супергероинь.
Риверте разозлился. Он много говорил о женском трудолюбии, начитанности, прочих качествах, о которых можно спорить. Но главное, сказал Риверте, женщины ненавидят оружие и никогда с ним не играют. Если женщина берется за нож - не для того, чтобы напугать. Для того, чтобы убить.

Худенький Марик перепрыгнул через Ирочку, выхватил вилку из рук афганца и стал бить, куда попало. По-женски, отчаянно. Потом уже понятно стало - благодаря реакции соседей, всего лишь порвал Володе плечо и ухо.
Еще через месяц мы узнали, что Марик женится на Ирочке. Что Ирочка будет рожать. Что Володя-танкист ушел в академ. Что мы в Марике, вроде, ошибались: все, кто видел парочку, говорили одно – да любовь же, любовь. Особенно с ее стороны.

Потом родилась Марыся Стахурская. По Господнему произволу вылитый Марик – беленькая и глазастая.
После института они уехали на Урал по распределению. И живут вместе уже много лет, и счастливы.
Конец истории.

…Но что же делать с пустыней в глазах Марика, с его душой – диковиной бабочкой, завязшей в песке, с его вечным голодом и одиночеством?
И что делать с парадоксальной истиной – мало я встречала людей мужественнее, чем мой друг Марк Стахурский.