О любви. (Город детства - вне конкурса)

Его звали Юрка, как и миллионную армию советских мальчиков, родившихся в 61-м году. Было еще одно сходство с Гагариным. Что у первого космонавта – невесть откуда княжеская фамилия, что у моего Юрки – сумасшедшая фамилия Радзиевский.
Вряд ли он имел отношение к легендарным Радзивиллам, обычная польская шляхта, там ведь каждый второй – гоноровый аристократ. Неудивительно, что из моего Юрки полезло рано. Наверное, он родился с шляхетским лозунгом «Все заложи, а себя покажи».
Юрка появился в моей жизни буквально из ничего – из помойки. Наши дворы, два восьмиквартирных дома, разделял забор и деревянный ящик с отходами. Я и сейчас вижу, как чистенький мальчик – в футболке и джинсах «Одра» - перемахивает забор и, едва коснувшись помойного ящика, спрыгивает в наш двор.
Был июнь, вечер. Мы сидели на лавочке, потрепанные после футбола, играли в города. Братья Новицкие, я, дебильный Виталик. Он кроме Киева , Львова и родового гнезда, села Березовичи , не ведал ничего. Мы играли на щелбаны, Виталик уже выл. Я в экзекуции не участвовала, катала грязной ногой футбольный мяч.
Холеный Юрка не вписывался в компанию своей фантастической Одрой и белой футболкой, но уже через пять минут мы листали польский журнал, где были фото какой-то Сюзи Куатро, Мидл оф зе роут, Роллинг стоунс и, разумеется, Битлы. Мы узнали, что Юрка только что из Лодзи, от родни. Мы узнали, что завтра, если нам, конечно, можно доверять, увидим кое-что еще.
Увидели, да. Туманные фото голых женщин. Разглядывали, как в мясной лавке, и я клялась себе, что никогда такой тушей не буду, лучше умереть. Еще жива, как ни странно.

Вобщем, этот понтярщик нас купил. Потом выяснилось, что кроме Одры, у него есть обычные шорты и майки, и в футбол он играет не хуже нас, и в вышибалу, и в города уж покруче Виталика, и дудки из ревеня вырезать умеет, и яблоки зеленые умеет делать спелыми, как и мы. Всего-то – постучать по столбу.
Вобщем, мы задружили.
Нет, задружили с Радзиевским братья Новицкие и Виталик. Я смутно раздражалась – Юрка никогда меня не толкал, даже случайно, а когда прилетало мячом в табло, спрашивал:
- Тебе не больно?
Мне не было больно. Я вообще ничего не чувствовала до одного августовского вечера.
 

Стемнело рано. Свихнулись и жутко орали сверчки. Звезды прорезались через закатную синеву. Новицких уволокла домой бабка, Виталика еще раньше черти унесли. Мы остались вдвоем.
И накатила темнота. И посыпались звезды. Так густо они были над головой в ту ночь, так низко,так ненадежно прикреплены. И мы сидели с Юркой на лавочке, И притихли, потому что звезды падали и падали. А еще сверчки, и маттиолы, от которых кружится голова.
Звуки, запахи, звездопад. И тактильная уверенность – рядом мальчик, который видит то же, что и ты, и чувствует так же.
Всего ничего длилось волшебство, каких-то двадцать минут. Почти одновременно появились мой дед и Юркина мама. Оно и понятно – мне восемь лет, ему – десять. Пора спать.

- Боюсь сглазить, - говорила бабушка. – Она сегодня сама попросила платье. Голубое.
- Может, заболела? – удивляется мама.
Чему удивляться – это же красиво.
А еще я, наконец-то, увидела, как хороши розы-бокалы, за которыми ухаживает дед. И что это за музыка из «Спидолы»? Вивальди? Здорово. А это что за позывные ? Краковские трубачи? Красиво.
Родня напугалась, когда увидела меня над дедовой старинной готовальней – я обнюхивала бархатное нутро, наглаживала латунные инструменты с гербами. А еще пробовала на вкус слова. Вот «варежки» - гадкое слово – от него оскомина, а «грот» - красивое…
Хорошо, что они не видели меня возле помойки. Я ждала Юрку – в голубом платье с ромашками, в белых носочках и готичных сандаликах, но быстро отвлекалась. Честное слово – никогда позже не видела таких прекрасных мух – сверкающих, как изумруды.

Была ли это любовь? Конечно. Самая настоящая. Ослепительная, как августовское ночное небо. И такая же безадресная.
Мне нужен был Юрка. Ну, кому рассказать о Вивальди, о гербах на дедушкиных циркулях, о зеленых мухах, наконец. Мы же видели, как звезды падали. Он же все понимает.
Я больше не играла с Новицкими в футбол. И в трусах по двору больше не носилась. Я обнаружила, что в мире есть красота. Увы, моя новая жизнь никак не сочеталась ни с братьями Новицкими, ни с дебильным Виталиком, ни с самим Юркой, который - ну, конечно – не свихнулся синхронно со мной.

А может, свихнулся. Какую-то странную заботу он проявлял все годы, пока мы жили в одном городе. Уже подростками мы были, ходили на дискотеки. И компании разные, и девочки , с которыми Юрка встречался. Но он ни разу не разрешил мне уйти домой в одиночестве. Девочки цокали рядом, ничего не понимали. А Радзиевский ничего не объяснял.
 

У него все сложилось плохо. Так плохо, что хуже не бывает. Не удивлюсь, если нет уже Радзиевского, черные беды его накрывали. Если и жив, вряд ли он помнит наше детское августовское небо.
А я вспоминаю все чаще, потому что, наконец, поняла, что такое любовь – она без адреса, разлита в пространстве, кочует, как ангел. Протискивается сквозь узкую, жестокую, животную юность и зрелость, а потом снова разливается - как в детстве.
Бог знает, к кому. Ко всему на свете.