Похороны человека
Однажды я искал на кладбище могилу старого друга, десять лет не был. Все мои ориентиры спилили, закрасили, помойку перенесли ближе к воротам. В общем, я заблудился. Кое-как, ориентируясь по куполу церкви, вышел на центральную аллею. На обочине стоял автобус и несколько автомашин. Неподалеку хоронили, было слышно, как поп читал молитву.
Из распахнутых дверей автобуса выглянул усатый дядька.
— Братыш, держи.
Я не растерялся, подхватил тяжелую сумку, у него в руках была такая же. Мы пошли по тропинке.
— Сюда, — нас шепотом встретила женщина в траурном платке. Стала быстро раскладывать яства на деревянном столе, усатый открывал бутылки, мне вручили консервный нож и несколько банок со шпротами. После «аминь», батюшка скомандовал:
— Теперь помянем усопшего.
Народу было немало, стали передавать стаканчики, бумажные тарелки с закуской. Старухи загалдели:
— Гере, Гере...
Мужика с усами звали Герой, он дрожащими руками принял полный стакан, залпом выпил. Я глянул на портрет усопшего, сердце дрогнуло — совсем молодой. По выгоревшим от слез лицам, я понял, кто родственники. Завыла мать, ее усадили на скамейку, в руках опытных старух замелькали пузырьки с лекарствами. Надо было сваливать, но эти бутерброды и водка... Тем более это все проходило через мои руки, женщина в траурном платке, называла меня Олегом.
— Олег, передавай.
И я передавал. Через час все пошли к автобусу, я уже освоился, знал некоторых по имени. Многие приехали на своих авто, кто-то прощался и шел пешком до ворот. В автобусе сел рядом с Германом, всю дорогу он мне рассказывал про какие-то двадцать тонн, и сволочь бригадира...
Дома ждал стол, накрытый, как на свадьбу. Хлопнула последний раз дверь в ванную, отскрипели стулья, все уперлись глазами в тарелки. Слово взял толстый парень.
— Вот и нет с нами нашего друга... Тамара Сергеевна, спасибо вам за сына...
Замелькали тарелки, вазы с салатами. Полчаса пролетели в неловкой тишине, лишь стук вилок и шепот по углам.
— Ребята, если курить хотите, на кухне можно.
Народ, покашливая в кулаки, высыпал в коридор. Любое чинное застолье кончается после первого перекура, свадьба это или похороны. Я сидел рядом с женской половиной стола. Женщины отвлекали Тамару Сергеевну от воспоминаний, что бы опять не завыла.
Пришла тетя Галя, которой «нельзя». Все-таки ее уговорили, она тяпнула водки, тут же замкнулась, глаза сплюснулись в злобном прищуре. Какая-то женщина по имени Маргарита Михайловна рассказывала про мужа:
— Я в больницу теперь каждый день, уколы сама, все так дорого...
Галя махнула еще водяры, громко брякнула стаканом о стол:
— Сюзанна ебаная сидит!
Все сделали умные лица, как будто Гальки вообще нет.
— Столько денег все это. Лекарства, апельсины...
— Сюзанна ебаная сидит.
— Галина прекрати!
— Я дочь кузнеца, и мне все похуй!
Только я заметил, как исчезли двое, толстый и его лучший друг, за столом они сидели вместе. Долго ерзали на своих стульях, пошли курить и пропали. Когда я ходил в туалет, слышал из маленькой комнаты мат, глухие удары, толстый визжал. Мимо по коридору прошел мужик, сказал весело:
— Теперь будут до смерти!
Женщины ушли к соседке, все, кроме Галины.
— Пусть молодежь без нас...
Давно уже играл музыкальный центр, потом чья-то рука рубанула на всю катушку.
Шат ап анд слип виз ми,
Комон, вай донт ю слип виз ми?
Ша тап анд слип виз ми,
Комон, вай донт ю слип виз ми?
Дядя Гера вскочил с дивана, будто и не спал! И пустился в пляс — перелом, выкидывая далеко вперед нижние конечности. Танцевали все! Толстый с лучшим другом, брызгая воду с мокрых волос, Галина Ивановна, хлопая ладонями по пяткам.
Ю а янг, ю фри,
Вай донт ю слип виз ми...
Пришли какие-то люди с водкой.
— О-о-о!!!
Один был на костылях. Он танцевал словно игрушечная обезьяна из фильма «Приключения Электроника». Хоп, кувырок назад, между костылей, хоп еще! Кто-то крутанул «нижний брейк», зацепил журнальный столик, хлеб рассыпался по полу. Тете Гале разбили голову и уволокли домой, этажом выше.
— Люди! Пойдем на Пятак!
— На Пятак! Я шавермы хочу!
— Сейчас будем ларьки переворачивать!
Люди, спотыкаясь и хохоча, вывалили в прихожую, одноногого передавали на руках, через головы летели его костыли, дядя Герман одевался, лежа на полу...
Я остался один в пустой и чужой квартире. Рюмка стояла на краешке скатерти, накрытая кусочком хлеба, рядом блюдце с остекленевшим оливье и портрет...
Я попрощался с покойным, спустился по лестнице на свежий воздух и пошел в сторону метро.