Пусть всем будет тепло (на конкурс про озера, убийц и шахматы)

Катя приходила в Тайное Место не так уж и часто. Раз пять-шесть за весь дачный сезон. Если походов выдавалось больше, то это говорило о двух вещах.  Либо о том, что Катя грустила больше положенного, либо о том, что концентрация прекрасного (речка, земляника, велосипед, Вовка Мискобойников) становилась совсем уж запредельной. В обоих случаях следовало оказаться в точке покоя и немного прийти в себя. 

В этом году Катя навещала Тайное Место в восьмой раз. Всякое было этим летом. 

Озерцо с добрым названием “Гнилое” вообще не пользовалось популярностью. К воде выйти было нельзя, потому что берега были подтоплены и по окружности обросли камышами. Местные говорили, что раньше берега были посуше, а в само озеро можно было попасть через протоки. Говорили еще, что рыбаки когда-то любили Гнилое за хариуса, но папа Кати утверждал, что это они брешут. Хариус гнилость не любит. Хариус свежесть любит. 

Катя же интересовалась не рыбой. Ей удалось найти еле заметную тропинку, которая выводила на крошечный младенческий пляжик - не больше полутора метров в длину. Песок был чистый, на нем можно было лежать, закинув руки за голову - и смотреть на небо, обрамленное камышом. 

Этим она и занималась в восьмой раз за лето. 

От шороха рядом с собой Катя даже не шелохнулась. Живости здесь водилось достаточно, но она не мешала Кате, а Катя старалась не мешать ей. 

— Девочка, — сказал кто-то рядом неописуемо гадким голосом, — не убегай. 

Конечно, Катя побежала. И еще как. Она добежала уже до самых дач, когда вспомнила, что оставила на песке свою сумку. В сумке были драгоценности. Перочинный нож, рисунок Вовки, изображающий саму Катю (очень хороший рисунок, Катя там была тонка и глазаста, хотя несколько и не пропорциональна) и, самое главное, ее комплект ключей от дачи. Ключами она гордилась, ключи были символом доверия взрослых к ней, поэтому делать было нечего. Нужно было возвращаться. 

Выждав для порядка часа полтора, Катя вернулась на пляж. 

Сумка была на месте, камыши стояли ровно и не выдавали следов присутствия незнакомых людей с гадким голосом. 

— Да ничего я тебе не сделаю, — опять сказал кто-то, когда Катя уже почти коснулась сумки. — Мне бы поговорить. Сюда никто не приходит, только ты. Я вообще-то долго держался. 

От понимания того, что незнакомец знал о каждом ее приходе, Катю даже замутило. Она думала, что это ее убежище. Место, где ее никто не найдет. Место, которое принадлежит только ей. 

— Я с незнакомыми людьми не разговариваю, — почти автоматически сказала она. — И не надо представляться, а потом говорить - ну вот видишь, теперь мы знакомые. 

Камыши зашевелились и снова утихли. 

Катя подождала. Незнакомец молчал. Она развернулась и медленно пошла в сторону леса, ожидая, что ее окликнут, но оклика не последовало. 

— Ладно, — сказала она, вернувшись на пляж. — Давайте поговорим. Только, пожалуйста, не надо набегать на меня из камышей и хватать меня. У меня перочинный ножик есть. 

— Я знаю, —  грустно сказал незнакомец. —  Я видел. Прости, не сдержал любопытства, порылся у тебя в сумке. Рисунок хороший, с любовью нарисованный. 

В горле его что-то булькало и позвякивало, и слушать все это было крайне неприятно. 

Еще было неприятно то, что кто-то рылся в ее сумке, но зато слова про Катю, нарисованную с любовью, отозвались сладко екнувшим сердцем. 

— О чем вы хотите поговорить? — спросила Катя. 

— Да обо всем, — вяло ответили камыши. — Что там в мире нынче. Из какой ты деревни - из Акуловки или Чернышей. Или, может, ты поиграться захочешь. А я тогда просто посмотрю. 

— Во что поиграться? 

— Да во что угодно. Во что там играют дети. Я, знаешь, больше всего полюбил наблюдать за тем, как играются малыши. Тут много кто водится. Лисята вот недавно приходили играться. 

Незнакомец явно подвинулся чуть поближе, потому что камыши разошлись в сторону, и между ними мелькнуло что-то странное. Сине-белое, раздутое. 

Катя не хотела делать поспешных выводов, а хотела опять вскочить и убежать. Проблема была в том, что ноги не особенно держали. Это был страх какой-то новой породы, обессиливающий. 

— Вы кто? — тихо спросила Катя. — Я немножко вас увидела. 

— Георгий, — сказал незнакомец. — Утопленник. В восемьдесят шестом году тут утоп. Когда с другом рыбачил. 

 

*** 

 

Георгия Катя старалась навещать раз в три дня. Из деликатности он делал все, чтобы не показываться Кате на глаза. Сидел себе тихонько в камышах и вел разговоры. Один раз он захотел ей сделать подарок. Он высунул из камышей руку, которая и на руку-то была не похожа, и Катя тогда с трудом сдержала рвотные позывы. Она отвернулась, а Георгий просто выронил на песок женскую сережку - золотая виноградная лоза обнимала зеленый камушек. 

— Нашел недавно, — сказал Георгий, — ее вымыло, наверное, на берег. Когда-то здесь купались люди. 

— Спасибо, дядя Жора, — сказала Катя. — Очень нарядная вещь.
Этому комплименту ее научила бабушка. В любой непонятной ситуации, если тебе дарят непонятно что, говори, что вещь очень нарядная. 

— Я вот что спросить-то хотела, — помолчав, продолжила Катя. — Вы же прямо мертвый? 

— Мертвый, — сказал Георгий. — Но вроде законсервировался. Если подолгу не плавать, то и рыбы не глодают. 

— А почему вы не уходите по тоннелю? — уточнила Катя. — По тому, в конце которого свет и благость. Сидите в камышах один-одинешенек. 

Георгий издал звук, похожий на одиночный квак. 

— Не знаю, — сказал он. — Не получается. Не берут меня. Один раз пытался закопаться. Ну, самозахорониться. Даже крест себе кое-как соорудил, хотя такими пальцами особенно и не поработаешь. Ничего не вышло. Лежал-лежал, но скучно стало. 

— Еще бы, — сочувственно сказала Катя. — Я тоже долго не люблю лежать. 

Тему с самозахоронением она постаралась быстренько свернуть. От картины, в которой дядя Жора лежит на дне ямы, всматриваясь в черноту мутными глазами, похожими на яйца, ей стало не очень хорошо. Плохо, когда ждешь света в конце тоннеля, а вместо этого приходит обыкновенный рассвет. 

Обсудили они уже многое. Вовку Мискобойникова, детство Георгия (он был из Акуловки, а Катя из СНТ “Фрегат” - и морская тема их объединяла), ситуацию в мире и ситуацию в семье Кати. И в мире, и в семье все было непросто, поэтому Георгий часто сочувственно булькал. 

Катя принесла как-то телефон и показала, как нынче играют дети. Дядя Жора был не слишком впечатлен, поэтому играть ее больше не просил. 

— Спасибо, Катюша, — говорил он ей каждый раз, когда они прощались. — Спасибо, что навещаешь. 

Если честно, то Кате плакать хотелось от таких слов. Было так несправедливо, что у нее есть тысяча классных и нарядных вещей (дача, семья, друзья, мороженое и почти стабильный интернет), а у дяди Жоры были только встречи с ней и иногда всякие там лисята. 

Иногда Кате приходили страшные мысли в голову. А вдруг дядя Жора однажды все-таки схватит ее и потащит в воду? Ну, чтобы не одному куковать в камышах, а вместе с девочкой-утопленницей. 

Она представляла себя такой же распухшей и бело-синей - под стать дяде Жоре. Вот они вместе бредут по топям и показывают друг другу новые птичьи гнезда, новые звериные следы. Вот они сидят, нахохлившись, под дождем, касаясь друг друга набухшими плечами - как отец и дочка, спасающиеся от непогоды. 

Мертвые, но немножко живые. 

Так-то дядя Жора был очень добрым. И отлично умел слушать. Она даже как-то хотела рассказать ему главный свой секрет, но это был плохой секрет. Дядя Жора непременно бы расстроился, а куда ему еще расстраиваться. 

Зато она знала, как его порадовать. Книгами. Страницы он худо-бедно мог перелистывать, а если начинался дождь, то он прятал их в полиэтиленовый пакет. 

В этот раз Катя принесла ему сразу три книги - одну свою, которая из серии “Не открывать!”, а еще две бабушкиных - из серии дамских романов. 

— Через неделю я домой, дядь Жор, — сказала Катя. — Школа начинается. 

Георгий сидел совсем тихо. 

— Но я вернусь следующим летом, — бодро сказала Катя. — Вы же законсервировались, вы меня дождетесь. 

Ответа не было довольно долго, и Катя уже втайне подумала, что вот он - настал момент. Дядя Жора сейчас выскочит - огромный, страшный, бело-синий, как гжель, чтобы затащить Катю в озеро и больше с ней не разлучаться. 

Он не выскочил. 

— Катя, — сказал он. — Ты знаешь дорогу в Черныши? Это недалеко, километра три отсюда. Окажи мне услугу напоследок. 

 

***

 

В Черныши Катя приехала на велосипеде. Завидев первую встречную старушку, она затормозила. 

— Вы случайно не знаете, где живет Виктор Степанович Лукьянов? — спросила она. 

Старушка знала. Как было не знать Виктора Лукьянова, старого алкаша, неведомо как держащегося за жизнь при помощи рук-крюк. Так вот пространно ответила на вопрос старушка. 

— Обещал мне прийти и антенну наладить, — пожаловалась она. — Не пришел и не наладил. Враль и подлец. Так ему и скажи. 

Этого Катя Виктору Степановичу говорить не собиралась, зато благодаря точным рекомендациям старушки дом нашла быстро. 

Виктор Степанович, худой и совершенно лысый, сидел во дворе и сам с собой играл в шахматы. 

— Здравствуйте, — сказала Катя, открывшая калитку. — Разрешите, я войду? 

Войти ей разрешили. 

— Вы за кого? — просила Катя, устанавливая велосипед на подножку. — За белых или за черных?

— За всех, — буркнул Виктор. 

— А за кого вы больше будете радоваться в случае победы? 

Тут хозяин поднял на Катю усталые глаза неопределенного цвета и задрал чудом сохранившиеся кустистые брови. 

— Буду радоваться победе черных, — сказал он, подумав. — Тебя мама прислала? За долгом? У меня нет. Могу шахматы отдать, если нужны. 

До этого Кате с легкостью удавалось вести светскую беседу. Всего-то надо было задавать вопросы на тему, явно интересующую собеседника. Но теперь нужно было уже переходить к самой неловкой части. 

— Я от дяди Жоры Окунева, — со вздохом сказала она. — Он вас просит его навестить. Я скажу, где его искать.

Катя уже видела, что дальше будет. Виктор Степанович или рассмеется, или закричит что-то вроде “уходи прочь, сумасшедшая девчонка”, или встанет и молча укажет ей на выход, поэтому она сразу сказала фразу-пароль. 

— На ноге жены участкового родимое пятно в форме Южной Америки. 

Фразу эту дядя Жора расшифровывать не стал. Он просто сказал, что Витя все поймет. 

Виктор действительно что-то понял. Во всяком случае сначала он схватился за лысую загорелую голову, а потом быстро поднялся и забежал в дом, прикрыв за собой дверь. 

Что было делать дальше, Катя не знала. Лучше бы Виктор Степанович орал про сумасшедшую девчонку. 

Она сидела во дворе, смотрела на расставленные фигуры и размышляла о том, что черненькие на фоне там и сям разбросанных белых действительно выглядят как-то сиротливо. Она бы тоже радовалась их победе. 

— Ладно, — крикнул Виктор Степанович, открыв дверь. — Я долго ждал этого дня, и вот он настал. Заходи, гонец возмездия. 

 

*** 

 

— Не придет, наверное, — сказал дядя Жора. — Не поверил тебе. Даже родимое пятно не помогло. Или испугался. Вот ты бы испугалась, Катя?

— Если бы мне сказали, что меня ждет утопленник? 

У Кате сделалось горько во рту. Ей хотелось сказать, что из-за ее Тайны ей уже почти ничего не страшно, но вместо этого она сказала другое: 

— Конечно, дядя Жора. Я бы не просто испугалась, я бы решила, что меня хотят пранкануть. 

Неизвестное Георгию слово помогло. Катя долго рассказывала о пранках, смеялась, вспоминая свои любимые, и надеялась, что это поможет дядю Жору как-то отвлечь. Все-таки это была последняя их встреча перед Катиным отъездом. 

— Я сегодня с вами подольше побуду. Родителям я сказала, что приду уже совсем вечером, когда стемнеет. Типа у подруги день рождения, и мы целый день будем заняты. А вечером будем бенгальские огни жечь. 

 

Виктор Степанович пришел как раз к вечеру. Катя услышала его издалека и вышла встречать. Сам бы он нипочем не нашел пляжик. Делиться Тайным Местом еще с одним человеком, тем более не утопленником, ей не хотелось, но собственничество иногда приходится отпускать. 

Он нервничал, от него сильно пахло алкоголем, но на ногах держался. 

— Где он? — громким шепотом спросил он. 

— В камышах, — ответила Катя. — Он показываться вам не будет. Его раздуло сильно, сами понимаете. 

Щуплый Виктор Степанович вздрогнул всем телом. 

— Здравствуй, Витя, — сказал Георгий. — Спасибо, что пришел. 

Говорили эти двое долго. Разговор сначала не клеился, потому что Виктор Степанович то плакал, то несвязно что-то бормотал о том, что невозможное, выходит, возможно. 

Но потом все пошло на лад. 

Катя сидела в сторонке и старалась не подслушивать, хотя выходило так себе. 

— Ну ладно я, пьяный был, даже в лодку еле забрался, — говорил дядя Жора. — но ты же не пил. У тебя свадьба через два дня должна была быть. 

— Померла моя Людка, — невпопад отвечал Виктор Степанович. — Такая женщина была, а померла. 

— Я тону, а ты меня не спасаешь, — продолжал дядя Жора. — Ну вывалился я за борт, с кем не бывает. Мог бы и спасти меня. 

— Я, как вдовцом стал, совсем плохой сделался, — жаловался Виктор Степанович. — Дети все разъехались, а одному сложно себя в руках держать. Выпиваю я, Жора. Крепко выпиваю. 

— Как же паскудно тонуть, Витя, ты себе не представляешь. А еще поскуднее то, что лучший друг пальцем не пошевельнул, чтобы спасти. 

Тут они замолчали. 

Катя попробовала медленно дышать, как ее учила мама, но сердце все равно колотилось. 

— Жора, мне так жаль, — сказал Виктор Степанович неожиданно трезвым голосом. — Ты даже помыслить не можешь, как мне жаль. Мне тогда так страшно стало. Ты очень быстро ушел под воду. Я сидел и думал - нырять или не нырять. Вода была такой темной. Все надеялся, что ты всплывешь. 

— Не всплыл, — сказал дядя Жора. — Вернее, уже попозже всплыл. 

— Всю жизнь потом себя поедом ел, — пробормотал Виктор Семенович. — Бесконечно прокручивал в голове момент, когда ты уходишь под воду. Я тебя в своем воображении спас больше тысячи раз. А в жизни не спас. 

— И мне очень жаль, — ответил дядя Жора. — Но чего уж теперь. Ты, главное, сам себя больше не ешь. 

 

Яму рыть не пришлось. Яма была уже готова, видимо, она сохранилась еще с тех пор, когда дядя Жора пытался самозахорониться. 

Дядя Жора лежал на дне, больше похожий на мешок с мукой. Возможно, он улыбался, но Катя это поняла не потому, что смотрела на обезображенное лицо, а потому, что от дяди Жоры шло такое ощущение. Ощущение легкости и покоя. 

— Сыпьте земли побольше, — давал он напутствия Кате и Виктору Семеновичу. — Она, земля, теплая. И вовсе не тяжелая. 

Закапывал дядю Жору в основном Виктор. Он сбегал к мотоциклу и вернулся со складной лопатой. Катя бросала маленькие комочки земли, но и они тоже согревали лежащего в яме. 

— Спасибо, милые, — приговаривал дядя Жора. — Спать хочу. Первый раз за все это время хочу спать. Сыпьте, не бойтесь, не задохнусь. Каждый задохнуться только один раз может. 

Когда земля покрыла его лицо, он замолчал. 

Замолчали и Катя с Виктором Степановичем. 

 

***

 

Родители, конечно, ругались отчаянно. Она искали Катю по всему СНТ, выяснив, что никаких дней рождений у подруг не было. 

Катя не стала врать, она просто молчала, пряча за спиной испачканные землей руки. 

Глубокой ночью, когда все угомонились, она вышла из дома и села на ступеньки. 

— Выходи, — сказала она. — Больше не буду тебя прогонять. 

Из щели между стеной и цветочным горшком, в котором росли любимые мамой остики, выполз цыпленок. 

Голова его безвольно болталась на шейке, а желтый пушок был то ли влажным, то ли покрытым слизью. 

— Я не хотела, — сказала Катя. — Ты был такой хорошенький. Просто как теплый одуванчик. Я думала, что ты будешь спать со мной на подушке, а утром я отнесу тебя твоей маме. Но придавила случайно во сне. 

Цыпленок сделал пару шажков. Он покачивался на тоненьких ножках и, казалось, пытался поднять голову. 

Катя беззвучно заплакала. 

— Мне очень жаль, — раз за разом всхлипывала она. — Можешь приходить ко мне сколько угодно, я больше не стану отворачиваться. Домой тебя заберу. Иначе ты тут будешь, как дядя Жора, совсем один. 

Преодолевая отвращение, Катя погладила его по спинке. 

 

Цыпленок перестал шататься. Он упал на бок и замер. 

Могилку Катя вырыла ему под яблоней. 

— Дядя Жора велел больше себя не есть, — сказала она сама себе с чужими ласковыми интонациями. — Пусть всем будет тепло.