Паша

Созерцаю людей в вагоне.

Созидаю любовь в душе.

Но душа пребывает в агонии,

а вагон прибывает уже

 

на красивую станцию в белом,

с грязным низом, как платья невест.

Всё не плохо. Всё здорово в целом.

Бог не выдаст и свинка не съест.

 

Только вдруг я увидел Пашу.

Боже праведный! Как же так?

Сквозь толпу метрошную нашу

проплывал его лапсердак.

 

Проплывали пейсы и шляпа

и нездешне спокойный вид.

Будто только спустился с трапа.

Ни проблем в глазах, ни обид,

 

ни забытой конфорки с газом,

ни жары, ни носочных дыр.

Паша сбросил с себя всё разом:

мерзость мира и целый мир…

 

Уезжал в девяносто первом.

В парке. С зонтиком. Плащ в горох.

Был смешным, необычно нервным

в предвкушеньи дальних дорог.

 

Что-то нёс о божьем народе,

что мол, вот, почувствовал зов…

А потом вдруг понял, что вроде,

как-то лучше совсем без слов.

 

Парк был мокрым в огне заката.

Напились у киоска в хлам.

И уже под вечер с плаката

Горбачев ухмыльнулся нам…

 

Он мне был, наверное, самым.

Друг навек. От горшка до конца.

Вместе портили нашим мамам

кровь, и планы, и цвет лица…

 

И учились вещам полезным,

выясняя, кто смел, кто слаб.

Вместе пили дрянь по подъездам,

и по ним же щупали баб.

 

А потом — уехал и точка.

Нахватал там бабок и льгот.

Краем уха слыхал, что дочка

родилась у него через год.

 

И затем, ещё, аж, четыре.

Пять засранок! Ну, на хрена?

То ли дырки сверлил в мундире,

то ли просто ждал пацана.

 

Хотя, в принципе, может статься,

это вера и скорбный труд:

им же бедным предохраняться

не велят талмуд и кашрут…

 

Поезда по бокам урчали,

уходя в тоннель, как в кишки.

Я не чувствовал ни печали,

ни волнения, ни тоски,

 

ни желания крикнуть: «Пашка!»,

подбежать, обнять, потрясти.

И стоял я, как чебурашка

кем-то брошенный по пути…

 

И на мир безмятежно глядя,

крепко зная, что мир фигня,

моё детство в смешном наряде

уходило прочь от меня.