Вторая глава. Катастрофы, характеристик....

Вторая

Катастрофы

А началась эта история с провинциалки Ляпти, которая твёрдо решила после окончания поселковой школы ехать в город, чтоб поступить в институт, выучиться, стать городским человеком, найти прибыльную работу, насобирать грошей и именно в то время, когда эпоха бизнеса, набрав силу, распустила щупальца и, обрушившись на затюканных посельчан, превратила их в озверевших бизнесменов.

Нужно было собирать копейку на дорогу. Сначала Ляптя взялась за честный заработок. Колола камень в карьере на меловых буграх, поверху которого пробегал Бахмутский шлях, а у подножья располагался тополиный посёлок.

Карьер был тоннельным, как удушливая шахтная «нора», в которую Ляптя загружалась на время школьных летних каникул с утра до вечера. Орудовала тяжеловесной киркой, глотала белую пыль, похожую на первые снежинки, продиравшую горло, словно крупнозернистый наждак. Изредка выбиралась на свежий воздух, дышала запахом степных трав: полынью, чабрецом, мятой.

Степь, степь! Она была вольной, бескрайней и безбрежной. Отдавала Ляпте балки с родниками, ландышами, подснежниками. Она приносила степные травы домой, расставляла по комнатам, чтоб перебить запах перегара от батьки. Оставаясь в ночь на работе, смотрела, как в темноте высекались звёзд, проносились метеориты, думала, что Бог создал их для утешения человека от земных горечей и забот, что батько начал пить из — за работы, которая отняла у него силу, а взамен — мечты и иллюзии.

Катастрофа разразилась в день получения копейки. Карьершики отпраздновали первые гроши Ляпти полынным и крепким, как серная кислота, самогоном. Ляптя попала в больницу.

— У нас в школе пьяница! — констатировал директор.

Ляптя предприняла отчаянную попытку для восстановления репутации. Она привела к директору «друзей» по карьеру, чтобы они замолвили доброе словечко. «Друзья» выставили трёх литровые бутыли первача в директорском кабинете с запахом тройного одеколона и три дня отмачивали пропитанные потом обширные желудки. Во время попойки сгорел просторный дубовый директорский сарай с сосновыми чурками и баня. Директор зиму кутался в чеченскую шаль ручной работы и утверждал на уроках истории, что великий француз в треуголке был милосерднее к древней столице, чем Ляптя к его семье.

Через год разразилась новая катастрофа. Ляптя решила разгрузить товарный пульман с зерном. Зерно она засыпала в дерюжный мешок и тащила, пока не встретила дяденьку с лихо заломленной на бритый затылок шерстяной кепке с фибровым чемоданом с блестящими замками. Чемодан был под стать дерюге.

— Тащим? — весело спросил дяденька.

— Тащим, — охотно пояснила Ляптя, сгоняя пот с лица.

— А что? — всё также весело поинтересовался дяденька.

— Да хлеб!

— А чей хлеб?

— Да не свой.

— А куда?

— Да продать хочу.

— А сколько просишь?

— Да недорого.

— А именно?

— Да полтинничек. Купите Христа ради.

Дяденька Христа не любил и поставил на торге точку. Дерюга перекочевала под блестящие замки. Ляптя оказалась в милиции. Очередную катастрофу прояснил батько.

— Дура, — сказал он. — Кто ж продаёт новому начальнику милиции, да ещё неверующему.

— Да кто ж знал, что он неверующий, новый и ещё с милиции, на роже не написано, — с досадой сплюнула Ляптя. — Старый всё брал и никого не сажал.

С таким аттестатом у Ляпти было одно место под солнцем.

— В тайгу! — говорил директор.

Это была его мечта и месть за сгоревшие сарай и баню, оголовки которых дымились всю зиму. Директор даже пропах гарью.

Ляптя купила гигантский красный плакат, который фосфоресцировал даже ночью, и тайком пришпилила его в кабинете директора. На плакате изображалась гигантская стройка в непроходимой, медвежьей тайге и толпа дюжих, комсомольских молодцов с шестиструнными гитарами, острозубчатыми, «поющими» пилами и сверкающими, выдраенными до зеркального блеска лезвиями топорами. Молодцы дружелюбно, по — товарищески смотрели на директора и приглашали в непроходимость. Директор перестал спать, и через неделю, когда молодцы, забросив гитары, покинули тайгу и стали бродить в его кабинете с пилами и топорами, не выдержал и содрал плакат, а на его место пришпандорил свой портрет в чёрной рамке с кратко сжатой надписью «Все силы народа на образование».

На выпускном вечере в спортзале процедура вручения аттестата была траурной. Духовой оркестр: поселковые лабухи — корнет, бас и оглушительный барабан не сыграл даже торжественный туш в честь Ляпти. Администратор школы смотрел на неё, как на величайшую грешницу, которую изгоняют из рая за пристрастие к дурным земным привычкам.

На каракубе (мастерская в депо) устало дышал отживший свой век, бывший самым мощным паровозом в Европе «Иосиф Сталин», выпуская клубы чёрного дыма, от которых задыхались акации и тополя, а из бусугарни (поселковая пивная) доносились громкое цоканье стаканов, когда Ляптя направилась домой.

Насущных проблем было две: выманить у родителей недостающую копейку на дорогу в город и завтра получить у директора школы отменную характеристику.

Родительница читала «Библию» в чёрном кожаном переплёте. Батька отделывал на кременчугской гармошке барыню.

— Кто ж так встречает человека с будущим дипломом? — с упрёком бросила Ляптя.

— Ты аттестат покажи!

Аттестат отражал качество мозгов Ляпти, как «Библия» жизнь святых. Иисус на убранной в белые рушники иконе и в деревянном окладе в углу растеряно улыбнулся.

— Твоя школа. — Родительница сурово посмотрела на супруга и прошлась рукой по «Библии» так, что красная лампадка под иконой с потускневшими цветами из фольги зашлась, как маятник. — Моя пенсия отражает заботу государства обо мне. Смотри, как бы эта забота не оказалась меньше.

— Если забота окажется меньше тут, — батько похлопал по карману, — то у тебя будет забот больше там. — Он показал на лоб супруги.

О человеке с будущим дипломом родители забыли.

— Что ж мне над покойниками читать? — возмутилась Ляптя. — И на толоках на гармошке играть?

Похороны и гармошка давали доход. Родитель добывал хлеб барыней на гармошке, родительница — читкой сто пятьюдесятью псалмами над покойниками.

— А почему и не почитать? — отбрила мать. — Язык не отвалится.

Город был в могущественных соблазнах и без «Библии».

— А от гармошки пальцы не отсохнут, — заметил батько.

Без Ляпти он не находил из бусугарни (поселковая пивная) дорогу домой.

— Так, — сказала Ляптя. — один раз вы уже отговаривали меня. Напомнить?

Она вытащила рекламный журнал. В журнале все была техника: лайнеры, которые парили над алюминиевыми мисками, деревянными ложками, и быстроходные катера, выбивая «хвостами» такую воду, что она заливала комнаты, и родителям приходилось спать на мокрых простынях и укрываться мокрыми одеялами.

— Завтра, — сказала Ляптя, — я получаю паспорт. И могу ехать куда угодно.

Генеральная линия дала трещину, когда батько, перечислив права паспорта, дошёл до одного права, которое не давал паспорт.

— Какое? — с любопытством поинтересовалась Ляптя.

— Бесплатно получать гроши!

Это был существенный недодел паспорта.

— Экспроприировать я твой банк, мать, не буду, — после молчания сказала Ляптя.

Банком был старинный, пузатый комод с печатями из воска, который родительница соскребала в церкви из отгоревших свеч. В его бездонных недрах она прятала капитал.

— У меня главное тюремная идея.

В комнату, словно вкатилась огненная шаровая молния, когда Ляптя изложила идею. Она пообещала ограбить школу.

— Ну? Хотите видеть меня арестанткой или студенткой? Выбирайте.

Родители выбрали ремень.

— Отпорем.

Ляптя отреагировала стойко.

— А денег много надо?

Лампадка под иконой замигала, как маяк. Крупные суммы родительница любила брать, но не отдавать.

— А может, не поедешь? — тихо сказала мать.

Руки матери и батька были потрескавшимися. В них уже медленно умирала шершавая кровь.

— Ехать нужно, — вздохнула Ляптя. — Кто ж вас докармливать будет? У батька что за пенсия.

Она показала мизинец, полмизинца, четверть мизинца...

— Знаю, как вы докармливаете, — махнула родительница. — Завьётесь после института и концов не найдёшь.

— Концы найдут, — уверенно сказала Ляптя. — Милиция.

Родители усмехнулись.

— Наш начальник милиции из бусугарни не вылазит.

По закону начальник милиции в случае исчезновения Ляпти должен был вылезти из бусугарни и найти её.

Иисус с осуждением посмотрел на родителей, когда копейка осела в кармане Ляпти.

— Ты, мать, дай мне ещё денег, — сказала Ляптя. — Я так лучше буду думать, как завтра получить хорошую характеристику.

— Нужно тебе имя сменить, — сказал батько, — в городе оно не звучит. Ляптя вляпалась. Какое имя хочешь.

— Виктория, — рубанула Ляптя. — Победа. Вика. Только быстрее меняйте моё имя, а то через три дня придётся уже ехать.

 

 

 

Третья

Битва за характеристику

Ляптя вышла к родителям, когда в посадках, вздрагивая от ленивых гудков тепловозов, просыпались акации.

Батько смотрел на гармошку. Он мог выжать барыню с переборами в самом критичном состоянии, но не идею, как получить дочке от директора хорошую характеристику. Мать листала жизнеописание святых. В библейском фолианте были отличные аттестаты. Родительница пошла бы даже на кощунство: вписала бы дочку в «Библию». Директор скорее наложил бы на себя руки, чем подписался под святой Ляптей.

— Ну! — Ляптя нацелилась на батьку. — Что за ночь придумал?

— С утра не ходи. С утра хороших характеристик не дают.

Ляптя нацелилась на родительницу.

— Пусть батько напишет письмо генералу, с которым воевал.

Мать посмотрела на фотографию. Батько в шинели с измождённым лицом. Поискала и генерала. Генерала не было.

— Так, — констатировала Ляптя. — давай, мать, мои похвальные листы за первый класс. Я директора идеей прижму.

К школе — двухэтажному зданию, похожему на гигантский спичечный коробок, — Ляптя направилась в полдень. Она сориентировалась на батька. В этот час похмелье уже не мучило родителя.

На ступеньках Ляптя попала в разжиженный след вчерашнего выпускного банкета и проехалась спиной по ступенькам, как по стиральной доске.

На бледно — голубенькой стене директорского кабинета висела карта с красным кружочком, где находился институт, и с точкой, из которой Ляптя должна была выехать с отменной характеристикой.

— Читай, — сказал директор и поплотней загрузился с лысеющей головой в коричневое кресло, оббитое свежей кожей, но на проржавевших колёсиках.

Характеристика напоминала инвентарный список старых вещей.

Директор начал просто: за десять лет государство израсходовало на Ляптю большие гроши. Ляптя начала ещё проще:

— А какие бабки вбухало государство в вас?

На директора государство израсходовало ещё больше бабок. Меньшие заставили б директора плюнуть на учеников и податься из школы.

Директор достал батистовый платок. Ляптя сказала кратко: через час она должна получить паспорт. Директор сказал ещё короче: забирай характеристику и уматывайся.

— Куда? — спросила Ляптя.

— За паспортом.

— Товарищ директор думает, что у начальника паспортного стола не хватает.

— Кто так думает? — тихо спросил товарищ и прошёлся батистом по капельному лбу.

Начальник паспортного стола был свояком директора. Умным и ответственным.

— Умным и ответственным? — уточнила Ляптя. — И этот умный и ответственный выдаёт паспорт человеку, которого нужно сажать в тюрьму?

— Поясни, — сказал директор.

— Уберите это место!

Ляптя ткнула в похищение зерна. Вздохнула, когда на одну инвентарную вещь стало меньше.

— Теперь уматывайся, — сказал директор.

Ляптя вытащила похвальные листы за первый класс. В государственном документе, скреплённом государственной печатью и государственными подписями, речь шла об отличнице Ляпте. Директор согласно кивнул головой. А в характеристике, тоже скреплённой государственными печатями и подписями, о пьянице Ляпте. Директор снова согласно кивнул головой.

— Выходит, что в школе сидят, — Ляптя выдержала паузу, а потом рубанула, — сумасшедшие, которые не соображают, что делают?

— Повтори, — прошептал директор и взялся за самую большую хрустальную чернильницу.

Грамоты были подписаны рукой директора. Рука директора дрогнула. Чернильница, словно камень из пращи, обрушилась на похвальные листы. Ляптя подсунула характеристику, которая превратилась в сплошное чёрное пятно.

— Пиши, что хочешь, — горько вздохнул директор. — Я подпишу.

 

Четвёртая

Личный самопал

Выйдя на улицу, Ляптя зашла в прилегающий парк с сиренью, присела на лавочку, грустно посмотрела на школу.

— Ну, что подруга. Уезжаю не в хухры махры, а в самый столичный город. Страшновато немного. Батько говорит, что город — это монстр, пожирающий людей, но меня он хрен сожрёт. Подавится. Я стану Викторией. В школе хорошо было. Всё знакомо, а в городе тьма полная.

Она задумалась, потом радостно хлопнула ладошками.

— А чё? Защитимся. Трудно ему написать. Печать пришлёпать. Ни один городской козёл тогда не придерётся.

Она встала и направилась в отдел полиции. Хотелось есть. Дорогой встретила соседку Катерину, которая тащила в корзинке яблоки на рынок.

— Дай яблочко, — сказала Ляптя. — Жрать больно хочется, я тебе потом верну.

— Бери.

Яблоко Ляптя засунула в карман: съем потом.

Дежурный полицейский никак не хотел её пропускать, потому что знал, Ляптя просто так в милицию не ходит, но пропустил, слетев со ступенек от мощного толчка Ляпти.

Начальник полиции: лейтенант Иван Иванович (Посельчане звали его по — свойски Иваныч) тайком опохмелялся в своём кабинете, наливая из фарфорового чайника коньяк в гранённый стакан, когда вошла Ляптя.

— Уезжаю учиться в столичный город, Иваныч, — бодро сказала Ляптя. — Пришла попрощаться и кое — что получить от Вас. Да не зерно. Его Вы своим свиньям скормили, а меня без грошей оставили и в каталажку посадили. Чайком балуемся? — Она потянула носом. — У. Коньячок. Один раз нюхала, когда Вы пьянствовали на свой день рождения в бусугарне. Батько был в стельку, а я Вам играла на гармошке. Вы так здорово отплясывали с буфетчицей, что Ваша жена ей морду набила. Посёлок. Всё друг о друге знаем.

— Ты зачем сюда припёрлась, я тебя не вызывал, — зло бросил захваченный в врасплох Иваныч. — Это не коньяк, а чай.

— Дайте попробовать.

— Здесь не чайная. Говори, зачем пришла.

— Город штука опасная, Иваныч. Там и стреляют, и убивают, воруют, так вот я хочу попросить Вас дать мне разрешение на ношение личного самопала, чтоб защищаться, когда нападать станут. Напишите такую бумажку. Я такой — то такой разрешаю такой — то такой, личный самопал ну и так далее, а потом для крепости проштампуем ещё у нотариуса.

Иваныч дико посмотрел на Ляптю. Она — дружески на него. Минут пять стояла тишина. Хмельные глаза Иваныча внимательно изучали Ляптю. Ляптя одичавшее лицо Иваныча, который не мог прийти в себя от такой — то такой с личным самопалом. Ляптя подсунула лежащие на столе бумажный лист, ручку, печать. Иваныч отпихнул.

— Что Вы отпихиваете, — возмутилась Ляптя. — Берите ручку, пишите и ставьте печать.

— Ты что охренела, мать твою? — прошептал Иваныч, дёрнув полный стакан конька. — Такой — то — такой. Личный самопал при тебе, — быстро спросил он.

Ляптя пододвинулась к столу, Иваныч отодвинулся. Ляптя сунула руку в карман, чтобы взять яблочко и грызнуть. Иваныч побледнел и, сорвавшись с кресла, рванул к двери, истошно завопил.

— Тревога. Меня убивают.

— Да что Вы так кричите. Никто Вас не собирается убивать. Я прошу Вас дать мне разрешение с печатью на ношение личного самопала, чтоб жизнь свою сохранить. А самопала пока нет, но я его за секунду сделаю.

— Я тебе сделаю, мать твою, — и матом, и матом до самой верхотуры. — На пятнадцать суток посажу. Разрешение дай ей на ношение личного самопала. Мотай отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Ты мне нервы начала подрывать с воровства зерна, а сейчас добить хочешь? Дежурный, — как в колокол ударили. — Выведи её и больше не пускай, чтоб не говорила. Только через свой труп.

— Чокнулся.

Ляптя зло сплюнула и направилась домой.