8. «Пусто в доме который месяц…» (начало)

Стук в оконное стекло прогремел будто гром среди ясного неба. Мы с Пашкой скатились с полатей, сжимая в руках оружие, и рухнули на пол. Было уже утро. Родители прижались к стене, в «мертвой зоне» меж окон. В стекло вновь постучали. Я, держа на прицеле видневшуюся за окном руку, скосил глаза на отца, ожидая приказа. Стрелять или не стрелять? Вот в чем вопрос...

— Есть кто дома? — донесся сквозь стекло мужской голос.

Отец, решившись, спрятал ТТ за спину и выглянул в окошко.

— Есть.

— Здравствуйте. — Обрадовались за окном. — Войти разрешите?

Отец оглянулся на нас, делая знак глазами, потом вернулся к окну и добавил в голос радушия: — Входите.

Мы шустро вскочили с пола и спрятали оружие: я в балалайку, Пашка — под рубашку навыпуск. Уселись к столу на табуретки. Мать уложила «глок» в сумочку и, усевшись на топчан, поставила сумочку на колени. Отец сунул ТТ сзади за пояс, натянул на него свитер. В дверь деликатно постучали, потом она открылась и вошел мужик со стертым загорелым лицом неопределенного возраста, одетый в ушанку с красной звездочкой, выгоревшую плащ-палатку и начищенные кирзовые сапоги размера как бы даже не сорок седьмого. Довершали наряд видневшиеся из-под плаща поношенные офицерские брюки с синими лампасами; застиранная тельняшка, выглядывающая из расстегнутого ворота плаща; офицерская полевая сумка, и двуствольное ружье, висевшее на правом плече незнакомца стволами вниз. Следом вошла здоровенная дворняга и уставилась на нас.

— Здравствуйте, а вы кто? — подозрительно спросил мужик.

— Черноплодкин, граф, — отец достал из кармана визитку, протянул мужику.

— Граф... — мужик с сомнением оглядел нас, потом зачем-то понюхал визитку.

— С деловым визитом, — поспешил развеять его подозрения отец. — Находясь с семьей в здешних краях, решил навестить Николая Ефимовича. В гостях лучше — не надо мыть посуду.

— А он вам кто будет?

— Дальний родственник, — дружелюбно улыбнулся отец. — А вы, извиняюсь, кто?

— Почтальон я тутошний, — мужик потряс полевой сумкой, — и админ, по совместительству, Печкин. А это кобель мой, Шарик.

— Очень приятно.

— Давно прибыли?

— Сегодня ночью. А с какой целью интересуетесь?

— С такой... известно какой... Я таки извиняюсь, а документы у вас есть?

— Вы это по службе интересуетесь или из праздного деревенского любопытства?

— Что вы себе позволяете? — оскорбленно вскинулась мать. — Мы не обязаны!

— А то и позволяю, гражданочка, что я еще, значится, и участковый тутошний, лейтенант, — Печкин распахнул полу плаща, демонстрируя висящую на советском офицерском ремне кожаную кобуру с ПМ, — по совместительству. И должон знать обо всех прибывающих и убывающих. Порядок такой, значится, — он шмыгнул носом. — Тем более, на иностранных машинах. Понимать надо, сами знаете, какое время, какая тревожная година на дворе. Так что это вполне закономерный вопрос, значится.

Отец беззвучно выругался, а вслух дружелюбно сказал:

— Это же меняет дело.

Подошел к висевшему на вбитом в стену гвозде плащу, скрывавшему повешенный на тот же гвоздь автомат, начал копаться в карманах.

— Дети ваши? — продолжал допрос Печкин.

— Наши, — отозвалась мать.

— Приемные?

— Родные! А в чем дело?

— Я просто заодно и инспектор по делам несовершеннолетних. И детский омбудсмен. По совместительству.

— Небось денег гребете? — улыбнулся отец, протягивая Печкину УЭК.

— Мне — хватает. — Печкин достал из полевой сумки обшарпанный милицейский планшет, просканировал УЭК. — А тут пишет Сухотский... — уставился на отца, буквально сверля его взглядом серых глаза.

Но отец видывал и не такое — его на понт так легко не возьмешь.

— Граф Черноплодкин — это мой творческий псевдоним, — не растерялся отец. — Я же не плебей.

— Плейбой, — пробурчала мать.

— Артисты, значит? — взгляд Печкина зацепился за балалайку в моих руках.

— Семейный ансамбль верлибристов широкого профиля «Костромские самоцветы» с новым туром «Не отдадим родимой Костромы!». Будут также песни из нашего прошлого альбома «Ксенофобия и джаз». Может слыхали?

— Пока нет... — лейтенант вернул отцу УЭК. — А почему так?

— Уж не мюзикл же нам вроде «Кошки в лукошке» гнать? — с обидой спросила мать.

— Ну, как говорится... — Печкин неопределенно пожал плечами, — стал быть... Смотрю, вы по старинке, чип с биометрией не ставили.

— По религиозным соображениям, — отчеканил отец, — согласно конституции.

— Я не спорю. А по вероисповеданию кто?

— Приятно видеть в наше непростое время столь широкую специализацию, но вы еще и духовная особа? По совместительству?

— Может даже и преподобный? — тихо подсказала мать.

— Нет...

— А Мумуевка уже селом стала? — не отступал отец.

— Пока нет, — нехотя отступил Печкин, — но заявки и пожертвования от жителей на строительство храма уже поступают, так что вскоре, с Божьей помощью, — он перекрестился, — и церковку свою отстроим. Отец Теофан из Дробовки обещал помочь. А шаман, для обеспечения альтернативного вероисповедания, у нас уже свой имеется. И Семеон Нанайкин — из кержаков, старовер. Все будет готово для духовного окормления страждущих.

— Но своей набожности мы не отрицаем. Нужно лишь разделять священное и профанное, отдавать «кесарю кесарево».

— Не спорю...

— Тогда не уподобляйтесь пресловутым фарисеям!

— Не буду...

— Солидный Господь для солидных господ, как писал Пелевин.

— Хорошо сказано, — кивнул Печкин, — надо будет запомнить.

— Не бывает атеистов в окопах под огнем, — снова процитировал отец.

— Знаете, тоже очень верное замечание, — кивнул Печкин. — А справка от «духовников» имеется?

— Есть. Все есть. Но по закону имею право светскому лицу ее не предъявлять.

— Есть такое, — разочарованно вздохнул дотошный участковый. — Закон есть закон. И хотя у нас последнее время даже зори тихие, но места тут... Сами знаете...

— Чужие здесь не ходят...

— А если и ходят, то недолго... Народ тут хороший, только с причудами.

— Это вы их еще не знаете. Поживете подольше, узнаете получше.

— У остальных документы в порядке?

— Разумеется. В полном. А в чем все-таки дело?

— Дело я как раз вчера закрыл. Дело о самоубийстве гражданина Копейкина Николая Ефимовича... — он внимательно оглядел наши лица, впитывая возможную реакцию. — Который по странному стечению обстоятельств пять лет как уже покойным числится...

— Николай покончил с собой? — вскинулся отец.

— Повесился, — участковый кивнул на потолочную балку, — в аккурат на ней, значится. Перекинул вожжи и того. Вон на тот табурет вставал, — показал на табурет, занятый мной. — Тебе не страшно, парень?

— Нет, — ответил я.

— Забавный паренек. Надолго сюда? — вновь обратил внимание на отца милиционер.

— Посетим могилу Николая Ефимовича, раз уж так получилось... А там видно будет...

— Какую из?..

— В смысле?

— На местном кладбище две могилы Копейкина: пятилетней давности и свежая.

— А что, нельзя было в ту, старую, похоронить? — заинтересовалась мать.

— Нельзя, по закону подзахоронение до истечения тридцатилетнего срока запрещено.

— Так она же пустая?

— С чего вы взяли, гражданка Сухотская?

— Ну, если он только сейчас повесился, то... — мать развела руками.

— Не факт, совсем не факт. У вас в роду бродячих мертвецов не было?

— Вроде нет, — отец почесал затылок, — наши мертвецы все больше по домовинам сидят, не шляются, как пьянь подзаборная.

— Признаться, так и подмывает провести эксгумацию, но все не могу получить из района постановление об эксгумации. Им возиться неохота, возбуждать ходатайство в суд. Хотя, — Печкин просиял, — теперь вы, как родственник, можете дать согласие на эксгумацию без решения суда.

— Эксгумация — я должен просыпаться... В родной стране умирать родней... Не стоит верить всему, что написано на могильной плите... — глубокомысленно процитировал отец. — Хорошо, мы подумаем и сообщим вам свое решение. Но сразу не хочу обнадеживать, вряд ли.

— Ясно, да и мне, если честно неохота ворошить прошлое, бросать тень на предшественника своего, светлой памяти майора Анискина Федора Ивановича.

— Помню Федора Ивановича, как же, — закивал отец. — Не держи-морда какой-нибудь, не тупой костолом, норовящий свернуть набок грызло первому встречному деревенскому алкоголику. Был человек деликатный, ценитель яблочного вина, отлично играл на гармони. Сейчас такие участковые редкость, исчезающий вид, достойный занесения в «Красную книгу». Милейший был человек, нагрудным знаком «Отличник милиции» награжден был, выпивали с ним... — со значением посмотрел на Печкина.

— Это мы понимаем, — Печкин вытащил из кармана плаща стеклянную бутылку из-под кваса «Береза» и пару шоколадных конфет «Галчонок». — За знакомство не изволите ли, значится?

— С удовольствием, — отец прошел к буфету, достал второй стакан, поставил в пару к стоящему на столе с ночи. — Не могу отказать представителю власти.

— А супруга ваша? — Печкин разлил по стаканам желтоватую жидкость. Судя по запаху — кукурузный самогон, так называемый «бурбон».

— Она не пьет. И она за рулем.

— Ну, за знакомство.

Они чокнулись стаканами и выпили.

— Конфетку берите.

— Спасибо.

Развернули конфеты, откусили по половинке, положили конфеты на стол.

— Помянем? — посмотрел на отца лейтенант.

— Разумеется.

Участковый разлил по стаканам.

— Земля пухом.

— Светлая память.

Выпили.

— Хороша, — крякнул отец.

— Сам гоню, — похвастался почтамент, — по лицензии Министерства алкогольной промышленности (МАП).

— Да что вы говорите!

— «Печкинская люкс» называется. Есть еще «Ключница Печкина», в другой раз угощу.

— Надеюсь.

— Кроме того, — хвалился алкомент, — есть еще красная «Кровавый Печкин» — с кармином и черникой, желтая «Китайский Печкин» — с куркумой. Все на, как говорится, натуральных природных компонентах, по старинным рецептам, без всякого ГМО.

— Японского городового у вас нет? — усмехнулась мать.

— Как можно? Это же политически близоруко! — возмутился мент — самогонщик. — Официальный Токио окончательно встроился в оголтелый бесноватый коллективный Запад. Зато есть «Еловый Печкин» — на еловых шишках и «Печкин и печник» — на ольховой саже. И еще особый прогон — водка «Шевелюга», для потенции. Я предпочитаю свою пить, поговаривают, — он помялся, — что от здешней воды разные глюки случаются.

— Клевета, — успокоил его отец, — нормальная тут вода, наговаривают завистники просто.

— Ясно, стал быть, брешут.

— А КТБ не боитесь? — спросила мать.

— Чего же мне их бояться? — усмехнулся Печкин. — Я тут сам власть и правоохранительный, значится, орган, это они меня пускай боятся, синяки бывшие. Хуже нет завязавших — сами не пьют и другим не дают.

— Как лягушка на Сене, — согласился отец.

— А уж как месье носятся со своей Эйфелевой башней, — пренебрежительно сказала мать. — Полный натрий-хлор!

— Согласен, банально-романтическая инженерия, — кивнул отец, — не имеющая для рационального человека большой ценности.

— БЗИПАп если что поможет — я у них внештатный сотрудник. Имейте в виду.

— Учтем, — кивнул отец.

— Хороший был мужик Копейкин, — разоткровенничался Печкин.

— Человек, следовавший праведности, но не забывавший и о прибыли.

— Хорошо сказали, — восхитился Печкин, — как по книге. Чтоб служба медом не казалась, я часто заходил к нему. Из сгоревшего электрочайника мне такую переносную печку сладил, что закачаешься. Хотя и со странностями он был, — Печкин обвел рукой обстановку. — Сами посудите. Но матерился прикольно — тут так никто не умеет, как он умел загнуть: по научному, но проборчиво, до самой души вместе с печенкой.

— De mortuis — veritas! О мертвых — правду, как говорили древние римляне. Умеренность? Ее не знал он, — с достоинством процитировал отец. — А какова по версии следствия причина суицида? — поинтересовался деловито.

— Кто знает?.. Тетрадку возле трупа нашел, в ней было написано, что кто-то за Николаем Ефимовичем следит и наблюдает, и прочая ересь. Хотел к делу приобщить, да не стал.

— И где же она? Позволите полюбопытствовать?

— А туточки, значится, — многостаночник Печкин вытянул ящик из стола, — и положил... — достал пожелтевшую тетрадку с красной надписью «АлисА» и Костей Кинчевым на обложке.

— Я почитаю? — улыбнулся отец, протягивая руку к тетрадке.

— А чего и не почитать, коль человек хороший? По мне, так бери и читай, — Печкин отдал тетрадку и разлил остатки самогона по стаканам. — Первый раз с артистом пью. Накатим?

— Дай Бог, не последний. — Допили спиртное. — Мы тут поживем пару деньков? Осмотримся...

— А по мне так хоть вечно живи, коль человек хороший, — кивнул участковый.

— Странно, что соседи ничего не растащили тут...

— Честно говоря, побаиваются, — разоткровенничался Печкин. — Считают, что у Копейкина тут все либо токсичное либо радиоактивное либо и вовсе проклятое. Темный народ, дети нор. В лесу родились, пням молились, корягами крестились.

— Ясно. А я думал, ваша заслуга в охране правопорядка, — польстил собутыльнику отец.

— Ну, не без этого, — Печкин гордо выпятил грудь. — Службу бдю, как говорится. Мимо меня ни одна генномодифицированная мышь с членом от комара не проскочит.

— А что, бывают такие? — заинтересовалась мать.

— Всякие шныряют. — Понизил голос. — Тут секретный Институт рядом, чего только оттуда не сбегает. Но вы никому ни-ни, — приложил палец к губам. — Это тайна.

— Страшная еврейская тайна, — фыркнула мать.

— Я ведь почему ментом стал?

— Почему?

— У меня в детстве самокат украли... А потом — велосипед... А потом, мотоцикл, с люлькой... Вот и пошел в милицию, чтобы больше ничего не воровали!

— У вас? — невинно поинтересовался отец.

— У всех! Ладно, мне пора. Служба, сами понимаете. И опасна и трудна, — запел он, шагая на месте, — и на первый взгляд, как будто, не видна. Если кто-то кое-где у нас порой еще кипятит, — звонко постучал ногтем по опустошенной бутылке, — тогда мы идем к вам. Честь имею, — приложил руку к ушанке, развернулся через левое плечо. — А кому не отдадим? — обернулся он на пороге.

— Чего не отдадим? — не понял отец.

— Родимой Костромы.

— А, это... Разумеется НАТО, гнусному коллективному Западу, североатлантистам и стаям пещерных русофобов и мигрантов из Африканского региона. Ну и предательскому голоду, само собой. Любимый город может спать спокойно и мирно зеленеть среди зимы.

— Понятно. Ну, будьте. Стоп! Если вы ненадолго, то выписывать из периодики ничего не будете?

— Увы и ах, — отец огорченно развел руками, — хотели бы, но увы — обстоятельства.

— Ясно — понятно, — Печкин пожал плечами. — И, кстати, по большому стал быть секрету, открою служебный секрет причины моей бдительности... — он замолчал.

— И в чем он? — поторопил отец.

— Сами понимать должны. Сообщу вам на условиях полнейшей конфиденциальности. Циркуляр от Тайного Жандармского Корпуса (ТЖК) был — в Харьковской губернии имитатора поймали. Главу ВША  [1]  два месяца изображал и никто не догадался, пока комиссия из столицы не прибыла. А там его однокурсник оказался бывший, из академии, он и разоблачил нечистого. Сунулся обниматься к имитатору, а тот его и не признал. Слово за слово, стволом по столу, безопасники тут как тут. Набежали, свинтили тварь да и на дознание.

Имитаторы, они же химеры, они же оборотни: то ли мутанты, возникшие после локального применения ядерного оружия; то ли в результате деятельности расположенных по периметру наших границ военных лабораторий коллективного Зэ; то ли вследствие разработанного еще чуть ли не гитлеровскими нацистами вместе с ЛСД психического вируса, случайно, а то и преднамеренно вырвавшегося на свободу, были темой темных зловещих слухов. Никто ничего толком про них не знал, но все их боялись.

— Полный импеданс! И что? — жадно спросила мать. — Раскололи мутанта?

— Не понятно, мутанты ли они, терапсиды не вымершие или и вовсе инопланетяне. Не понятно до сих пор, то ли и правда они форму тела и лицо менять могут, то ли гипнозом владеют.

— Да, — кивнул отец, — я слышал, у имитаторов даже митохондрии другие, не от Митохондриальной Евы, как у нас с вами.

— Дети трех родителей, — хмыкнул Печкин, — слыхал я про такое, но это же давно запрещено. Так можно и вообще договориться до того, что имитаторов не существует, что они лишь плод человеческого воображения, но факты, изложенные в циркуляре, говорят нам иное.

— Истина не так уж важна, — согласился отец, — важно что написано в циркуляре.

— Короче, Склифасовский. Еврейские штучки, — буркнула мать, не любившая умные объяснения. Но сама часто ляпала, к месту и не к месту, иногда умудряясь очень точно угодить в цель, метко охарактеризовав сложившуюся ситуацию. Видать, за столько лет с отцом наловчилась. Обычно непонятное ей слово она дополняла одним из трех прилагательных: «полный», «святой» и «сраный». — Полный ацетон.

— Валентина, митохондрии это другое.

— Чай не дура! — вскинулась мать. — В школе митохондрию-туфельку проходила! Полная Темирязевка! Дурацкий матанализ! Полная алия! Настоящий Бен-Гурион! Молчит наука, как суки съели Кука.

— Наука... Подох он, перестарались. Но перед смертью еще троих жертв изобразил. Без вести пропавшими числились...

— Понятно... — отец задумчиво почесал подбородок.

— Если еще остались там такие твари, после чисток, то вполне могут и в наши края пробраться, хоть чужие тут и не ходят. Но все ж таки, может местным прикинуться. Надежно отличить подобных тварей от оригинала позволяет только ДНК-тест, показывая, что там другой генетический алфавит. Или то, чего они не знали на момент начала имитации жертвы. В любом случае, награду за поимку твари обещают солидную. А так, говорят, — понизил голос, — даже кто-то на телевидении из них окопался.

— Глядя на сетку вещания, легко в это верю, — согласился отец. — Может даже и Эрнестино Первый Жизнепродливший из них.

— Одну срамоту показывают! — поддержала мать. — Сплошной бордельеро! Полная бакалея!