ОЛЕГ И ЛАРИСА героическая поэма

С утра позвонил мне редактор,
Спросил про готовность к труду.
Он был неприятен, как трактор,
Увязший в колхозном пруду.

В ответ же я буркнул устало
(Я тоже не сахар порой):
Народу нужны идеалы
И новый народный герой!
 
Редактор, не любящий смелых,
Сказал мне, что жизнь непроста.
А после добавил: На целых
Четыре печатных листа.
 
Пиши. И как можно скорее.
На это нам выделен грант.
Не сдюжишь — повешу на рее,
А сдюжишь — тогда ты талант.
 
Под вздох накатил я рюмашку,
Потом побродил по мирам,
И снова, негромко и тяжко,
Вздохнул, наливая сто грамм.
 
И выпил, бичуя пороки,
И снова налил коньяка,
И долго вымучивал строки,
Пока не устала рука:
 
Лариса была содержанкой,
Олег — агитатором масс.
Он жил то с Маринкой, то с Жанкой,
Но это не важно для нас.
 
Ведь массы волнует Лариса,
Отдавшая девичью честь
Отнюдь не за мисочку риса —
За бабки! Которых не счесть.
 
В большой золочённой карете,
С холёным надменным таблом,
Носилась она по планете,
Соря олигаршьим баблом.
 
Народец считая за быдло,
Глумилась, что твой передаст.
Ни корки, ни ложки повидла
Без звонкой монеты не даст.
 
Заплатишь — не даст тебе сдачи,
А пуще того, наорёт.
И где-нибудь да накосячит,
И в чём-нибудь да подосрёт.
 
То вырубит рощу бамбука,
То вытопчет чей-то надел…
Она, как последняя сука,
Творила везде беспредел.
 
А с нею такие амбалы,
Что могут любому вломить…
И вдруг эта шмара сказала:
Обслугу, козлы, не кормить!
 
Куда подевались миноги?
Мне их не хватает самой!
Холопам стоять у дороги!
А было всё это зимой.
 
И мёрзли лихие водилы
Понтовых заморских телег,
Пока не нашлось заводилы
И был им, конечно, Олег.
 
Ворвался он в дом олигарха,
Пролив море виски и слёз,
И молча, сквозь лайкру и бархат,
До спальни Ларису донёс.
 
И там, не утратив сноровки,
Её опустил на кровать…
Он с детства носил монтировки
И груши любил воровать.
 
Спросил он: Чего же ты, зая,
Не всех пригласила к столу?
В Ларисину шею вонзая
Стилета стальную иглу.
 
Сегодня, сейчас, не когда-то,
Свершится мой праведный суд.
На паркинге мёрзнут ребята,
Им кофе, и тот не несут.
 
А ты уминаешь салаты,
Котлету измазав губой…
Но близится время расплаты,
И мы разберёмся тобой!
 
Припомнив ей роллы и пару
Отваренных утром яиц,
Олег упрекал эту шмару
Ещё тридцать восемь страниц.
 
Олег обращался к ботвинье,
Кебабам, халве, варенцу,
Кричал: Вы запомните, свиньи!
Но близилось дело к концу.
 
Оглохшие соль и оливки,
Карпаччо, окрошка и кекс,
Безвременно скисшие сливки,
Конечно же, были за секс.
 
На сиськи Олег не повёлся —
К разврату душой не лежал.
Три года назад он развёлся,
Купив ассегай и кинжал.
 
Сто сорок четыре абзаца
Он ими усердно махал,
Пока не додумался взяться
За древки чужих опахал.
 
И ими пытал он Ларису,
Сигналил своим корешам,
Чертил на полу биссектрису
И что-то там, морщась, решал.
 
Наука — хорошее дело,
Но слишком затратна, увы!
На что я и выделил смело
Неполных четыре главы.
 
Еще две главы на погоду,
Четырнадцать на холокост,
Одну, но большую, народу
И сорок собаке под хвост.
 
Душевных затрат не покроют
Ни слава, ни щедрый бюджет,
А значит, не пишем про Трою…
А как там наш скорбный сюжет?
 
Лариса с израненной шеей,
По пояс в соплях и слезах,
Лежит, как мешок за траншеей,
С огнём непонятным в глазах.
 
Её раздирают сомненья,
Надежда вот-вот и умрёт…
Олег в это время соленья
Руками немытыми жрёт
 
И жадно салями хватает,
Потом разрывает дрозда…
А автор страницы листает —
Ну, где же там эта звезда?
 
Лариса два блюда из риса
И сало смела со стола!
Олег позабыл, что Лариса
Законченной тварью была.
 
И в ней, как в конструкторе Лего,
Вполне уживались, звеня,
Мангал, коленвал и телега,
Ножи и четыре ремня.
 
Всё это Лариса метала
В Олега, пока он стоял,
Прикрывши себя от металла
Накидкою из одеял.
 
Кляня жадных шмар и закуски,
Олег от ремня так и цвёл,
Пока, в окровавленной блузке,
К финалу её не подвёл.
 
И там, на последней странице,
Мной сданной кому-то внаём,
Рубил он Ларису, как шницель,
Печалясь о чём-то своём.