Земное притяжение
До приступа нежности оставалось совсем чуть-чуть. Каких-то три дня. Или три века. Неважно, она все равно нахлынет, прорвется, победит все на свете, так происходило всегда, во все времена, во всех ее воплощениях, если они были, а если их и не было, то не было ничего, кроме этой нежности, а она просто это знала. А когда нежность отступала, она садилась и начинала молиться на свои же колени, укрощая безвольное тело, которое в эти минуты хотело пропасть, раствориться в бесконечном трауре по несбывшемуся покою. Она была. И ее не было. Но нежность... Это единственное, что вытаскивало ее на свет после долгих месяцев небытия. И тогда она садилась на автобусной остановке, встречая и провожая людей. Она гладила каждого глазами, она уезжала с ними и возвращалась обратно, она возносилась высоко-высоко, держа их за руки, и опускалась в самый центр Земли, к богам, которые незримо управляют всем человеческим, телесным, ощутимым. Она находила своего непокорного мальчика, это темноволосое чудо, которое так хотело ее и так ее боялось, она его настигала как кошка — в грациозном прыжке — и овладевала всем его существом, не давая ни единого шанса на сопротивление.
— Я боюсь раствориться, я боюсь раствориться и умереть, я бо...
И растворялся, и умирал, потому что не он в нее проникал, а она в него, она внедрялась, вшивалась в каждую его клеточку и растворяла в своей плотной, но мягкой и влажной коже. И непонятно, кто и кем становился. Просто было невозможно, невыносимо хорошо. И страшно. Он ей говорил об этом, о том, что ничего подобного никогда не испытывал. Только с ней. Она это чувствовала. Но в каждом таком слиянии не становилась не ближе, не роднее... Напротив, после этого запредельного соития она становилась чужой. Чужее всех. И он ее почти ненавидел за то, что повелся на этот порыв. Он никогда не становился собою после близости с ней. Он становился ею... А так было нельзя. И он убегал, убегал каждый раз, переставая звонить, общаться, реагировать на ее сообщения.
А она никогда не умирала. Не растворялась до конца, не становилась его кожей, им самим. Она просто жила на пике себя, своего огромного Я, чувствуя свою власть и слабость, чувствуя, что может в эти моменты всё — даже пережить время. Остановить его навсегда, потому что у нежности нет границ. Она была самой нежностью. Веществом. С ним — особенно, без остатка. Но кто был нежностью по отношению к ней? Никто. И в те моменты, когда она представляла, что кто-то становится для нее этим самым растворителем, она начинала чувствовать свой желудок. Свой ноющий желудок. И она думала: а она могла бы раствориться, забыться, чтобы потом возненавидеть, того, кто посмел утащить ее в себя, сделать собою? Но она не умела ненавидеть. Может, поэтому с ней и не происходило этого расщепления, может, поэтому еë огромное трансцендентальное Я было всепоглощающим? Оно могло вечно качаться на волнах утомленного солнцем и негой океана, блаженствуя и в то же время, не теряя фокуса.
Когда-то давно она смотрела спектакль по Радзинскому «Она в отсутствии любви и смерти». Это название врезалось в нее как корабль в льдину. Врезалось и застряло самой острой гранью где-то в районе горла. Эта была ее фраза, про нее. Это она жила в отсутствии любви и смерти. И в моменты Его отдаления она пересиживала свое тотальное бессмертие дома, уткнувшись в колени подбородком и каменея. В эти мгновения она переставала быть нежностью. Наступал период отстраненного безмолвия. Она затухала, как затухает коротко горящая спичка, она переставала быть женщиной, ощущать себя ею... Ей было все равно, во что одеваться, как выглядеть. Она избегала зеркал, избегала себя. Но знала, знала, что эти её состояния — проверка на вечность, на способность регенерации. И не сопротивлялась. Она вообще не умела сопротивляться.
— Деточка, у каждого из нас свой невроз. Но ты со своим как-то очень кошерно существуешь, — сказала ей как-то одна неглупая женщина, знавшая её примерно с рождения.
Она тогда улыбнулась ей с благодарностью. Она всегда внутренне благодарила тех, кто умел её распознавать. В эти моменты она будто получала сигнал о том, что не одинока в этой своей пульсирующей инаковости.
Кончалась большая зима. Самая большая в ее жизни. Белая, снежная, стирающая лица людей, очертания деревьев, нивелирующее все то, что было обретено, что складывалось годами, становилось ею. Она смотрела в окно на пустое белое и безмолвное пространство. Она ничего не видела перед собою. Это ее пугало, но в то же время обнадеживало. Ей будто давали шанс почувствовать трепет и запах необусловленного, не придуманного кем-то мира. Мира — до людей, до чувств, до всепобеждающей Нежности. Она открыла окно и жадно проглотила морозный воздух. По горлу словно разряд тока пробежал. Она закрыла глаза и моментально улетела наверх, в туманное небо, которое было придумано не ею, но которое всегда, в любые моменты ее жизни словно знало про нее нечто большее и менялось в зависимости от ее настроения и состояния.
И вдруг она стала птицей. Легкой как облако. Она знала, что и была ею всегда. Просто на время ей дали шанс — почувствовать себя женщиной. И теперь — улетая от распахнутого окна, где по-прежнему видны были очертания ее женского существа, где навсегда останется запах ее тела, ее кровать, подушка, телефон с фотографией ее мальчика, она вдруг задержалась в полете и замерла над землей. Она увидела остановку автобуса, спешащих куда-то людей... Увидела себя на остановке — маленькую девочку с большими испуганными глазами. И такая вязкая слабость вдруг пронзила её изнутри...
Крылья отяжелели, и она стала ощущать, как неведомая сила потянула её вниз.
В этот момент она открыла глаза. Сверху камнем что-то упало на землю. С третьего этажа было хорошо видно, что это замерзшая птица...