Рай земной (глава 5)

Глава 5

Они тогда говорили о тех вещах, которых Нат не знала раньше. О том, что до войны у Лекс была семья — муж и сын, оба не выжили в послевоенном аду ядерной зимы. Рассказала о маме. Раньше бабушка отказывалась говорить о ней — менялась в лице, отворачивалась, пряча глаза, и переводила разговор на другую тему. И по мере взросления Нат перестала задавать вопросы о маме и знала её только по профилю в Сети — фотографии очень красивой и совсем юной девушки, намного моложе, чем сама Нат сейчас.

— Бабуль, почему ты никогда раньше не рассказывала о ней?

— Потому что было очень больно. И сейчас очень больно. И боль эта никогда не утихала, она так же остра сегодня, как и двадцать пять лет назад, время её не лечило, лишь ты, Орешек, давала мне смысл продолжать жить. Прости, что всегда избегала этих разговоров, я боялась, что если начну говорить — начну плакать и не смогу остановиться, я боялась напугать тебя, боялась показать свою слабость, а мне нельзя было тогда быть слабой, особенно перед тобой. Сейчас я понимаю, что ошибалась, это не слабость, это любовь, только она может причинять такую невыносимую боль и именно это делает нас людьми. И мне так жаль, что я всю жизнь убегала от этого, хотела оставить прошлое в прошлом, не тащить его боль в твою жизнь, оградить тебя... прости меня, Орешек, я так ошибалась... — глаза Лекс наполнились слезами, они растеклись в глубокие морщины, будто вода ручейками заполнила трещины пересохшей почвы пустыни, — Моя Ленни, Елена... моё чудесное дитя, я назвала её как Елену Троянскую, потому что она ещё младенцем была необыкновенно красива и выросла в прекрасную девушку. Ты очень на неё похожа...

Нат унаследовала тонкие черты лица, пухлые губы и роскошные волосы мамы, но Елена была более яркой, как бабочка или экзотический цветок. Смешение рас дало пышную копну чёрных кудрей, нежную смуглую кожу, чувственный рот и светлые оливковые глаза, как у самой Лекс. Для неё рождение дочери стало чудом, надеждой, что даже в таком уродливом мире возможно счастье. С её отцом она познакомилась в ячейке сопротивления людоедским законам нового мирового порядка. Русская Александра и Андре — сын немца и беженки из Судана, двое уставших людей, переживших апокалипсис, каждый со своими потерями, они сошлись, когда обоим было уже за сорок. Сопротивление было жестоко и быстро подавлено, он погиб, Лекс выжила, а через неделю поняла, что беременна и ребёнок стал для неё смыслом жизни, хоть она и понимала, что приведёт его в жестокий мир.

Бабушка рассказала Нат о том, как до школы учила дочь грамоте и языкам, надеясь, что это даст преимущество в тестах на профессиональную ориентацию. Кроме того у Елены оказались неординарные способности в биологии и химии, но после окончания начальной школы комиссия решила иначе. Её внешние данные были признаны приоритетнее умственных и в двенадцать лет Елену распределили в секс-индустрию и начали учить профессии. В тот день Лекс полностью поседела. Конец света, потеря семьи, ужасы нового мира — ничто не могло заставить её каштановые волосы побелеть, а в тот день, когда дочь вернулась с комиссии, это случилось в одно мгновение. Девочка тогда очень испугалась.

А за год до выпуска Елена влюбилась в Питера. Любые отношения, даже дружеские, между учениками были строго запрещены, но природа сильнее любых запретов, они только обостряли тайный роман двух подростков. В выпускном классе на медосмотре выяснилось, что девушка беременна. Парень сразу признался, кричал, что любит её, ненавидит предстоящую профессию, проклинал Министерство Человеческих Ресурсов с его бесчеловечной программой подготовки кадров, и всю Систему в целом.

Обоих дисквалифицировали. Порченый товар. Выпускной экзамен в сфере секс-индустрии был дебютом и первым рабочим днём. За годы учёбы подростки пересматривали гигабайты самой разнообразной порнографии, у них были «голые уроки», приучающие не стесняться ни своей, ни чужой наготы, они друг на друге тренировались в поисках эрогенных зон и способах стимуляции, но до полноценного полового акта не доходили. Девственность продавалась дорого в монетах, позволяющих открыть свой счёт и начать взрослую жизнь, и высоко оценивалась в баллах, начиная строить социальный рейтинг. Перед экзаменом в Сети устраивали аукцион, публикуя короткие эротические ролики выпускников, отличниками считались те, чья невинность продавалась дороже.

После дисквалификации Питера стерилизовали и десоциализировали — перевели в четвёртый класс на наркоту и чистку фильтров, где он и умер несколько месяцев спустя. У Нат были его глаза глубокого синего цвета. Елене позволили родить, в те времена ещё не ввели Лотерею в третьем секторе. Но медицинскую помощь не оказали ни при родах, ни после. Она мучительно долго и тяжело, истекая кровью и потом, давала жизнь Нат, потом страшно долго и мучительно умирала от сепсиса. Двое суток — это совсем мало, но для умирающего без волшебной фармы — мучительно, и оттого страшно долго.

— Цени жизнь, девочка, твои родители заплатили огромную цену за это. И знай, что ты дитя любви. А любовь — это самое важное, что может быть в мире, построенном на страхе и геноциде. Найди свою любовь, и помни — ты крепкий орешек, Нат. И, прошу тебя, продолжай писать стихи, найди своё вдохновение, оно может стать для тебя единственным убежищем в минуты скорби, страха и душевной боли.

Умирающая Лекс не сдерживала слёз, и они солёными реками текли по глубоким морщинам, промочили белые волосы и подушку. Нат тоже плакала и гладила её руку, прижимала сухую, слабую ладонь к своей мокрой щеке и губам. Потом бабушка сказала, что ей холодно, и она хочет спать. Нат легла рядом, обняла иссохшее старческое тело, согревая своим теплом, слушая затихающее дыхание. К вечеру Лекс выдохнула в последний раз и больше не вдохнула, но Нат ещё долго лежала, обнимая остывающее тело и плача. Не столь от скорби по бабушке, та прожила достойную жизнь и встретила достойную смерть. Она плакала от пронзительного чувства одиночества, ушёл единственный близкий человек, который растил, учил и любил её. И которого любила она. Нат впервые почувствовала тогда насколько острым и болезненным может быть одиночество. Ведь бабушка была всегда, а сейчас её нет, и Нат осталась совсем одна во всём мире.

Оплакав и бабушку, и родителей, и себя, она накрыла покойную простыней и отправила уведомление о смерти в Комитет по утилизации, они утром должны забрать тело. Потом оделась и вышла в ночь. Бесцельно шла, куда глаза глядят, лишь бы идти, двигаться, чувствовать себя живой. И думала об утилизации. Лекс рассказывала, что в прежнем мире были кладбища, люди могли навещать могилы своих близких. В нынешнем обществе это тоже упразднили, как убыточное и непродуктивное явление.

Министерство ресурсов сочло кладбища расточительством земельных и органических ресурсов. Земельными были территории для погостов, а органическими — сами покойники. Утилизатор расщеплял любую органику на макроэлементы — белки, жиры и прочие составляющие. Всё это потом использовалось в производстве удобрений, пищевых добавок для скота, фармацевтике и многих других нуждах биотехнологического комплекса. Ходили слухи, что протеиновые брикеты четвёртого класса могут содержать белок из утилизированных. Ещё поговаривали, что в чернилах для принтера еды не только мицелий, водоросли и личинки, как указано в составе. Впрочем, людям, выжившим в страшные послевоенные годы, идея каннибализма не казалась чем-то запредельным и неприемлемым. К этому относились с молчаливым, суровым пониманием, что иногда обстоятельства могут оправдать и это.

Нат шла по ночным улицами, размышляя насколько правдивы эти слухи и может ли случится так, что когда-нибудь она съест протеиновый батончик из бабушки. И сама ужасалась этим мыслям. Ноги принесли её в квартал баров, тело само знало, что ему сейчас нужно — отключить голову, выпить. Она шла мимо грязных забегаловок, за мутными окнами которых люди напивались не менее мутным самогоном под аккомпанемент музыки из автомата. В каждом пабе был экран, на котором с выключенным звуком крутили нарезку лучших моментов забегов «Спортлото» — жуткого детища Министерства Биоэтики. Хотя от спорта, который тоже был упразднён, в этом остались только ставки и азарт, замешанный на крови. Лотерея заменила систему судов и тюрем, которая тоже была признана непродуктивной, новое общество не собиралось содержать преступников, любое правонарушение, независимо от его серьёзности, приводило к забегам. Выигравшим обнуляли социальный рейтинг и давали условную амнистию, при повторном нарушении — десоциализация. Проигравшим делали прививку от фертильности и отправляли на Край чистить фильтры и убиваться ОК. Некоторые погибали прямо на стадионе в жестокой, иногда кровавой гонке на выживание.

Внимание Нат привлекло объявление у одного из баров — живая музыка по ночам. Это было почти такой же редкостью, как книги, написанные буквами. Она вошла. Зеленоватое освещение делало посетителей похожими на мертвецов. Экран в углу над баром транслировал самые острые моменты последнего забега воров. Люди бежали, с трудом толкая перед собой тележки, нагруженные краденым. Тяжелее приходилось тем, кто украл больше. На этих забегах нет правил, кроме одного — нельзя бросать свою тележку. Но можно толкать ею других участников, повышая свои шансы устранением соперников. Можно сбить с ног, покалечить и даже убить в борьбе за спасение своей жизни. Беговая дорожка стадиона щедро полита кровью. Спортлото имело огромный рейтинг, на их канале в Сети были записи всех трансляций из всех городов Союза, нарезки лучших моментов и тотализатор на предстоящие забеги.

Нат вспомнила, как Лекс говорила: «Тот, кто придумал это — психопат, играющий на самых тёмных сторонах человеческой природы, точнее, нечеловеческой. Когда раскалёнными щипцами из тебя вытаскивают звериное, ставят в ситуацию, где твой разум, мораль, привязанности и всё остальное, что делает тебя человеком, отступают и остаётся только животный инстинкт выживания. И ты никуда не можешь от этого уйти. К тому же это умный психопат, он знал, как популярно это будет в народе — он дал ему зрелищ. И ещё чертовски расчётливый сукин сын — сумасшедшие барыши на тотализаторе и бесперебойное снабжение четвертого сектора бесплатной рабочей силой, а текучка кадров там большая в силу высокой смертности чистильщиков. И всё это вместо расходов на систему судопроизводства и содержание преступников в тюрьмах. «В новом мире не будет тюрем и наказаний, но любой преступник сможет получить второй шанс в Лотерее, а кто не захочет жить по законам социума — будет десоциализирован и свободен и от правил и от привилегий общества» — говорили они, когда строили свой глобальный концлагерь. Новый строй бабушка называла БЭТ-фашизм — Биологический Экологический Технологический Фашизм.

Нат села спиной к экрану, заказала выпивку и оглядела зал. Несмотря на поздний час посетителей много, но шума почти не было. Большинство пили в одиночестве, пялясь либо на экран над баром, либо в смартфоны. Редкие парочки тихо перешёптывались. Громкими возгласами только подзывали официанта с очередной порцией самогона или суррогатного пива. Между собой люди почти не общались. Негромко играла электронная музыка. В глубине зала была маленькая круглая сцена. Перед микрофоном стоял стул, к нему прислонена старая, довоенная гитара. Сейчас уже никто не производит музыкальные инструменты. Музыка — непродуктивное занятие, как и рисование, сочинение стихов и тому подобная нерентабельная трата времени. Всё это в считанные секунды мог сгенерировать ИИ. Видимо, инсталляция с гитарой символизировала обещанную живую музыку. Нат усмехнулась, отхлебнула жгучего пойла и только сейчас поняла насколько замёрзла. Обняв обеими ладонями стакан, сгорбилась, опустив голову с низко надвинутым капюшоном, расслабилась и почти согрелась. Тепло в желудке и монотонный людской гул убаюкивали. Она клевала носом над стаканом, как вдруг кто-то её позвал.

— Нат, иди сюда!

Она вздрогнула, обернулась. Из глубины зала, лавируя между посетителями и официантами, прямо на неё шёл высокий, худой парень с длинными волосами, собранными в хвост. Он помахал рукой. И перекрывая музыку и разговоры крикнул:

— Эй, Нат, я здесь, давай скорее, где ты ходишь!

Она слезла с табурета и невольно сделала шаг навстречу:

— Это Вы мне? — растерянно пробормотала она и тут поняла, что он смотрит куда-то позади неё. Оглянулась и удивилась ещё больше, увидев точно такого же парня. Только волосы заплетены в косу и в руках большой чёрный футляр с давно растрескавшейся лакировкой. Нат оглянулась на первого, опять на второго и поняла, что перед ней близнецы.

— Нет, не Вам, может Вы тоже Нат?

— Ну да... Нат, Натали.

— А это мой брат — Нат, Натан, — он широко улыбнулся, обнял за плечи подошедшего близнеца, — Ну, сколько тебя можно ждать, скоро наш выход, а Вы, Натали, подходите ближе к сцене, мы будем играть.

— Можно просто Нат, — машинально поправила она, но он, так и не представившись, уже увлёк брата в глубину зала, продолжая пенять тому за опоздание.

Она заказала ещё стакан самогона и направилась туда же. Села за свободный столик у сцены. Близнец с хвостом сел на стул, бережно пристроил гитару на колено, погладил её изгиб, склонился, перебирая струны и прислушиваясь. Второй, с косой, достал скрипку, футляр положил на край сцены и прилепил на него листок с номером счёта на случай если кто-то из слушателей захочет отблагодарить не только аплодисментами. Они заиграли. Нат плыла на волнах музыки и алкоголя, не в силах отвести завороженного взгляда от гитариста. От его пальцев, порхающих над струнами с нежностью и страстью. От отрешённого лица с закрытыми глазами, которое едва заметной мимикой аккомпанировало то мимолётной тенью улыбки, то чувственной игрой бровями, то покачиванием головы в такт музыке. Скрипач, её тёзка, был будто весь в себе, внутри музыки, а гитарист излучал её каждым жестом, выражением лица, позой. Она в первый раз видела живое исполнение музыки.

Так в день смерти бабушки Нат встретила свою любовь.