7. «Этот мир не ждет гостей и детей своих не крестит»

Быстро сказка сказывается, не быстро плохая дорога кончается, но мы въехали в деревню, где на длинной улице старые осевшие под тяжестью крытых еще соломой или дранкой крыш бревенчатые, рубленные домишки, многие с виду ветхое гнилье, разбавлялись будто вставными зубами красно – и бело– кирпичными доминами под металлочерепицей, угрожающе дыбящимися из-за высоких заборов из металлопрофиля. Домины были похожи как однояйцевые близнецы. Оно и неудивительно: после введения ГОСТа на индивидуальное строительство на всю страну существовало всего три типовых проекта и строить что-то другое было себе дороже даже для богатых и влиятельных людей. Улица была заасфальтирована.

            – Коттеджники тут откуда взялись? – удивился отец.

            – Вот тебе, бабушка, и Усть-Урюпинск. Как их черт пронес по такой дороге? – задала более практичный вопрос мать.

            – Чудны дела твои, Господи, – отец непонимающе вертел головой. – Как бы не проехать поворот к дому дядьки, изменилось все за эти годы.

            – Мои годы – мои зипуны, – задумчиво ляпнула мать. – Натуральные Стожары.

            «Бэха» свернула вправо и… отец резко нажал на тормоз.

            – Срань господня!!!

            В свете фар блестело гладкое черное полотно асфальта.

            – Свят, свят, свят, – крестясь, забормотала мать.

            – Отродясь тут никакой дороги не было, – отец мрачно смотрел вперед. – Была только та, по которой приехали – так называемая «Большая Северная Дорога». Дорога, по которой души умерших уходили в страну духов. Павел, погугли карту в сувернете.

            – Пояндекси, – занудно поправил брат, но обычного в таких случаях подзатыльника не последовало – родители были слишком потрясены неожиданным зрелищем.

            – Не умничай, козлина! – первой пришла в себя мать. – Ищи карту, падла!

            Пашка нежно потыкал пальцем в планшет, будто лаская забугорный аппарат, и наконец изрек торжественно: – Прямая дорога до Дробовки. Семь кэ-мэ всего…

            – Витя! – мать возмущенно повернулась к отцу. – Какого черта мы тряслись как пузотер по стиральной доске вместо короткой новой дороги? Полный блэкаут!

            – Я откуда знал? – слабо защищался отец.

            – А погуглить?

            – Пояндексить, – опять влез брат.

            Это он совершенно напрасно нарывался, любому терпению приходит конец – левая ладонь матери гулко впечаталась Пашке в лоб: – Молчи, урод! Витя, что за непонятки?

            – Мумуевка раньше была деревней деревянной, нищей и опасной, а теперь – деревня контрастов. Раньше дороги не было…

            – Раньше и пандемии не было и санкций и смены мирового гегемона и краха доллара; развала ООН; бегства мировой закулисы на Марс; что финансовая подушка безопасности целой страны превратится в грязную мятую нестиранную наволочку; альтернативной вселенной без доллара и тэ дэ и тэ пэ, такого тоже раньше не было. А теперь воно как бывает!

            – Там в ООН дипломаты сопли жевали за народные деньги.

            – Это не снимает с тебя вины!

            – Ладно, мой косяк, закроем базар.

            – Ты понимаешь, что при такой шаговой доступности, тут куча дачников-бездельников будет?

            – Уже вижу… – отец оглянулся на коттеджи.

            – Скроешься тут, как же! – мать досадливо сплюнула, но сразу же автоматически собрала плевок влажной салфеткой, чтобы не оставлять следов генетического материала. – Хорошо хоть, майские прошли, картошку все посадили, меньше зевак будет.

            – Разрешите спросить? – неуверенно вмешался я.

            – Разрешаю, – кивнул отец, радуясь возможности переключить внимание матери.

            – Если есть прямя дорога, причем короткая, – осторожно сформулировал я, успев заглянуть в карту на планшете, – то почему Хома из райцентра добирался по длинной и заброшенной? Там есть поворот, всего четыре километра до Жабова. По любому короче, да и попутки могут быть…

            – А ведь в точку, – отец кивнул. – Студиозус явно не желал привлекать к себе чужого внимания. Значит, тащил что-то ценное. Навестим, – посмотрел на «ракету» – уже сегодня, как расцветет. Может и Колян с нами прокатится, развеется, молодость вспомнит. Поехали к дядьке.

            – Витя, а что если это были не инопланетяне, а первое поколение марсиан, мутировавших элитных вырожденцев?

            – Вот завтра на свежую голову и разберемся, кто там прилетает незвано и без приглашения.

            – Если с Марса они, то хорошо бы колья осиновые вбить в трупы. Для страховки. Святой коматозий! Он же, Маск этот проклятый, после отвичивания вроде как своими подданными через нейралинк и сраных наноботов умеет на расстоянии управлять, как биологическими роботами.

            – Порешаем, – солидно отозвался отец, – на месте, по вновь вскрывшимся в ходе следствия и дознания обстоятельствам.

            «Бумер», пропетляв по деревне, доехал до околицы и затормозил напротив стоящего на некотором отшибе от деревни покосившегося забора, похожего на торчащие из земли окаменевшие ребра динозавра, вырванного глобальным потеплением из цепких объятий не такой уж вечной мерзлоты, сколоченного из разного деревянного хлама, щедро опутанного ржавой колючей проволокой. Над забором выглядывала шиферная крыша.

            – Вот моя деревня, вот мой дом родной. Место за пределами взора Божия. Дом, милый дом, пускай и без мезонина, зато и флигеля к нему никакого не пристроено. В этом доме заброшенном я родился и рос. Хижина дяди Коли, побитая временем и непогодой неприглядная внешне халупа до которой доклыпали усталые пилигримы, не добравшиеся до Дамаска, – обрадовался отец. – Тайный чертог духа, где взбодрится мой дух.

            – Я знаю, чем твой дух в этой халабуде взбодрится, – пробурчала мать. – Полное альтиплано!

            – С другой стороны – собственный дом – отчасти роскошь в наше смутное время. «Колючка» еще немецкая, со Второй мировой войны. Дорога из желтого кирпича привела странников в пригород Изумрудного города. Тут вы можете получить и мозги и храбрость, дети мои. Впрочем, под моим чутким руководством вы их можете получить и в любом другом месте.

            – Полный Одубон! Скорее по мозгам получат, – пробурчала мать. – Полные туески говна вы здесь получите, скорее уж. Как бы после ночевки в этом закуте, на этом постоялом дворе, вшей не пришлось выводить. Да и клопов заодно.

            – Валентина, – мягко возразил отец, – нельзя же быть такой категоричной.

            – Святая интеграция! Если мозги и смелость с рождения не дадены, то никакой маразматик тебе их не даст. Хоть даже и Великим и Ужасным Гудвином себя вообразивший.

            – Смелости можно достичь путем изменения биохимии мозга. Дядя Коля про такие Институтские опыты рассказывал.

            – У вас тут в округе сплошь рассказчики: один про инопланетян, прилетевших картошку воровать; другой – про биохимию трусливых мозгов. А ты, как лягушонок Кермит, сидишь, развесив уши, и все это слушаешь. И что самое главное, не только слушаешь, но и веришь во все это.

            – Пойду, растолкаю старого хрена, порадую гостями. Объявить ему о нашем внезапном приезде дело весьма деликатное и щепетильное. Эту миссию я беру на себя.

            – Гости, гости, кто вам рад? – пробурчала мать. – Полный Коннектикут.

            – Не дрейфь, Валентина. Миссия выполнима. Вы пока сидите в машине, а то увидит незнакомую тачку и начнет шмалять сослепу. Лучше не напрягать старика, меньше случайных трупов будет. Да и капканы могут быть, а то и мины…

            – Еще и мины расставил, нелюдим! Полный мизантроп! – Мать перекрестилась.

            Отец выбрался из машины и осторожно пошел к калитке. Аккуратно снял сколоченное из жердей полотно калитки, приставил к забору, поводил рукой в проеме.

            – Растяжки ищет… – испуганно сказал Пашка.

            – Заткнись, не каркай под руку! – шикнула на него мать. – Полный дом Эшеров! Избушка Бабы-Яги и то гостеприимнее выглядит, чем эта халупа, ставшая пристанищем старому упырю-прохиндею.

            Не найдя опасности, отец вошел во двор, полностью слившись с темнотой.

            – Лишь бы бирюк старый его сразу не грохнул, – тихо сказала мать, – а то может и не узнать блудного племянника. Лет то прошло сколько…

            Прошло время, в окошках дома загорелся тусклый свет.

            – Знать поладили, – слегка оживилась мать, – до стрельбы не дойдет. Вы это, – оглянулась на нас, – рты то при дяде Николае на замках держите, не болтайте попусту. Павел, планшет свой спрячь подальше и не доставай, старый черт может возбудиться, за шпиона примет, да и порешит тебя, к чертям собачьим. Осторожнее с ним, он опасен, очень опасен…

            В проеме калитки проступил мрачный отцовский силуэт, махнул нам рукой. Мы вышли из машины, подошли к нему.

            – Дядьки нет, хата открыта… – доложил отец обстановку.

            – Ушел куда-то, на ночь глядя? – не поверила мать.

            – Не знаю, пыль вокруг, состояние, будто неделю как не живут в доме…

            – Что будем делать?

            – Ночью машину загонять во двор опасно, тем более с утра собирались в Жабово на разведку. Пускай под окнами стоит, под присмотром вроде как. Берите вещи, айда в дом. Утро вечера мудренее. Переночуем, потом решим на свежую голову, как нам дальше жить при вновь открывшихся обстоятельствах.

            В доме царило запустение. Свисавшую с потолка на черном резиновом кабеле лампочку накаливания в сто ватт вместо плафона окружали натянутые на проволочный каркас заношенные клетчатые семейные трусы, больше похожие на шотландский килт. На окнах – зыбкие шторы из мешковины. На стене гвоздями-сотками был приколочен кусок красного кумача с разноцветными буквами, образующими странную надпись: «Я дарую вам способность летать без самолетов, вертолетов, ракет и крыльев, и проходить сквозь стены по методу квантово-кармической телепортации! Г. Кв. Бог». Под плакатом приютился сколоченный из нестроганых сосновых досок и брусков верстак, заваленный инструментами и частями старой советской электроники. Сбоку его подпирал старый советский холодильник «Минск». Напротив, на деревянной ободранной тумбочке с оторванной дверцей громоздился старинный советский телевизор, накрытый пропитанной пылью вышитой салфеткой. Между окон прикноплен лист ватмана с надписью «СТО есть ересь и мракобесие! Сосите инжектор и жиклер, мерзавцы!» Над ватманом – портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского с размашистой надписью наполовину выцветшими фиолетовыми чернилами: «Коленьке на долгую память. Горячее сердце в холодных руках – и да поможет неверным Аллах!». Левее на стене укреплены восемь крупных кусков молочно-белого кварца. Меж ними были проведены перемычки лиловой краской, не оставляющие сомнения, что данная фигура образует круг. Под кругом, на колышке, вбитом в стену, висел большой бронзовый ковш. На побеленной русской печи красным было выведено «Пушкин жив!!!». Под надписью был прикреплен полосками белого лейкопластыря плакат с обнаженной Памелой Андерсон.

            – Ну и антураж! Срамота! – прокомментировала плакат мать. – Старый извращенец! Это что за похабень?

            – Граждане новоселы, повышайте культурку: лепите голых женщин на печную штукатурку, – отреагировал отец, – никакого постмодернизма, никакого сюрреализма. Защищает стены от серости, вас – от онанизма.

            – Специфический юморок в вашей семейке. Я этот юмор бы собрала раз в ГУЛАГ-овском раю…

            – А это что за чудовище? – указала на странный запыленный аппарат возле стеллажа.

            – Это телетайп. Ими раньше для связи пользовались. Дядя Коля его в Дробовке с междугороднего переговорного пункта спер.

            – Плюшкин от электроники твой дядя Коля! Тащит в дом всякий транзисторный хлам! Тут еще и какой-нибудь синхрофазатрон будет валяться, чтобы добрые люди об него спотыкались! А это что за арт-объект? – раздраженно ткнула пальцем в трусы – абажур.

            – Это так называемые «трусы предназначения». По легенде принадлежали самому Дункану Маклауду. Если недостойный наденет трусы предназначения, значит в них упадет на дно.

            – Твой дядя полный псих, – с отвращением сказала мать. – Совсем умом потек. Его лечить надо.

            – Медицина в случае Либерманов бессильна, – осклабился отец. – Даже карательная психиатрия от нас отказалась.

            – Тогда по старинке, – хладнокровно сказала мать, – осиновый кол в сердце.

            Еще на печи углем были начертаны какие-то формулы и схемы, напоминающие нарисованный Шариком «фигвам». Полукругом над жерлом печи было начертано: «оставь надежду, всяк сюда входящий!».

            – С юморком дядя Коля, – поморщилась мать. – Полный Ханаан.

            – Он просто дзен-коммунист в душе.

            – Он упырь старый! По другому не скажешь! А это что за прикладное искусство? – указала на круг из кварца. – Модель Стоунхенджа?

            – Таки да. У нас свой Стоунхендж есть, только из деревянных столбов, ориентированных по ежемесячным полнолуниям. Их во время ГОЭРЛО поставили кольцом и провода замкнули. Никто не знает, почему.

            – Святая арматура!

            – А ковш – символизирует созвездие Большой Медведицы.

            – Он просто спер его где-то, – отмахнулась мать, – и весь символизм.

            Два составленных вместе стола у окон, ведущих на улицу с оставленной машиной, были завалены разным хламом: старыми телевизорами, радиоприемниками, трансформаторами, измерительными приборами, осциллографами, мотками проводов, инструментами, паяльниками и радиодеталями. Посреди громоздился старенький компьютер с ЭЛТ-монитором и струйным принтером, на котором приткнулась керосиновая лампа. Слева компьютер подпирал старинный медный самовар.

            – У самовара я и «Кукрыниксы», – прокомментировала мать.

            – Дядя Коля с его помощью самогон гнал, используя на манер ректификационной колонны.

            – Кто бы сомневался? – процедила мать. – Твой дядя Коля и общественный сортир может к самогоноварению приспособить.

            Здоровенный сундук старинного вида в углу стоял с откинутой крышкой, рядом громоздился выброшенный из него ворох тряпья.

            – Царь иерусалимский. Искали тут ценное, – наметанный взгляд матери пробежался по обстановке. – И искали не профессионалы, любители…

            – Соседи, по ходу, шакалили, крысы, – сделал вывод отец, открывая дверцы старинного буфета, стоящего у торцевой стенки возле двери в сени, и доставая сделавший бы честь Плюшкину графин мутного стекла с темной жидкостью, – но вишневую наливочку не взяли.

            Потянул из буфета засиженный мухами пожелтевший стакан, угнездил на свободный угол стола, налил из графина

            – Витя, не боишься отравиться? – брезгливо поморщилась мать.

            – Не боюсь, я знаю, как дядька отравленное пойло метил. Эту пить можно. Ну, за приезд. – Одним махом выхлобыстал наливку. – Хорошо пошла, крепкая, как у ключницы царя Иоанна Грозного. Дядя Коля настаивал на своем, как настоящий отец – настоятель, воочию воплощая в одном флаконе Лукреция Кара с его «О природе вещей» и Овидия с «Метаморфозами». Как писала Ахматова: и каждый куст, встает, особенно с рябины…

            – Вить, у тебя одно на уме, – устало вздохнула мать. – Тебе лишь бы выхлестать чего, – она поморщилась, – а там хоть дрова не расти. Еще и Овидиев с Зыкиной подтянешь, лишь бы повод был.

            – Я перманентный.

            – Хлещешь спиртное, как вампир кровь!

            – Хоть и не цимлянское, но и не из квеври, очень недурственно. Помнишь, как мы контрабанду шотландского виски организовали?

            – Шотландский шельф! Еще бы мне не помнить! Ты всю партию вискаря и выхлебал, проглот! Как в тебя только влезло, упивец?

            – Долгие пи напряженные тренировки, по другому – никак. – Достал из буфета стеклянную банку из-под кофе, отвинтил зеленую пластиковую крышку, вытащил щепоть какой-то серо-зеленой массы, закинул в рот, прожевал.

            – Соленый укроп – знатная и бюджетная закусь, наш ответ импортному песто. Ложитесь спать, домочадцы, – налил себе еще стакан, опустошая графин, – утро вечера мудренее.

            – А где спать? – спросил Пашка.

            – Полезайте на печь, на полати. А мы с Валькой на топчане приткнемся, он широкий.

            Руководствуясь родительским принципом, неоднократно проверенным на мусорных баках, «кто рано ложится – тот рано встает; кто рано встает – тому Бог подает», мы практически сразу отошли ко сну.