Что такое история

Я сейчас уж не скажу, на что в тот день походили облака. На банку ли манки, на бабушкины клубки пряжи, которые я несанкционированно гонял по комнате с криками «ГОООЛ!», да вот хотя бы на пушистые ивовые цветы... Одно помню — стоял апрель. Сквозь открытое окно веяло теплом и запахом земляных ручьёв. Я смотрел на небо и видел Бога; он выглядел точь-в-точь как Соня, тихонько смеялся и подтягивал колготы на лестнице, пока никто не видит. С первой парты да святилась мне дуга брекетов Его лучезарной улыбки.

Одним словом, пока мои одноклассники постигали искусство Сунь-цзы, слэмясь самым непоэтическим образом за школой, я отдался во власть искусства Эриха Фромма. Соня была первой, кто поддержал меня в начинаниях. Да, первой — нежной, доброй, со светлыми лунными глазами. Милая моя Соня, она просто была.

Соня любила пьесы Чехова, а ещё — гладить Бандитку, нашу школьную кошку. А я любил Соню. Гладить Бандитку мне тоже нравилось; она хитро жмурила глаза и оставляла на штанах белые волосинки. Так что, как ни крути, все мы здорово пересекались. В мире кругов Эйлера у нас было общее: мы учились любить.

Мечтатели — крайне уязвимые ребята. Их облака так и норовят сотрясти извне, выбить из голов, штанов; выдернуть, как подушку, из-под шеи спящего. Так и вышло: в тот день меня знатно пробудили. Я всё ещё флегматично и безоружно смотрел в окно, а в мыслях Натальи Алексеевны уже зрел, наливался буквами вопрос.

Она зашла обманчиво мягко, издалека:

— Саша? — позвала она. — Елаков?! Скажите мне, Саша, — установив контакт, бодро продолжила она, — что такое история?

Это была эскалация. Восходящая градация, климакс, если хотите. Головой в облаках, телом — под облаками, лежа на футбольном поле вместе с Соней... я совершенно не был готов. Наверное, стоило промолчать или пораскинуть мозгами хоть немного, не зря же говорят: имей смелость воспользоваться своим умом. Да всё что угодно! Гавкни я два раза, и то было бы лучше.

Вместо этого я с видом Гегеля произнёс:

— История — это люди, которых мы не можем забыть.

Так и сказал — в неповторимом духе пацанских пабликов. К месту было бы добавить «ауф», но я, человек сильной воли, сдержался.

Кто не сдержался, так это Васян, мой друг и сосед по парте. Он, кажется, опешил и разом позабыл все школьные условности.

— Во даёшь, Елдаков, — прошептал он на весь класс.

Я засмеялся. Не то чтоб мне смешно, когда безбожно коверкают фамилии. Во мне говорила физиология облегчения: трудно сказать, кто из нас с Васяном был большим позорником в тот момент.

Нас, конечно, отругали. А вот Соня... Не знаю, что тогда решила Соня, но после уроков она позвала меня на стадион. Мы сели на впитавшее солнце покрытие. Соня щурилась, и луны её глаз превращались в полумесяцы. Было так тепло. Ветер гнал по небу облака. Она говорила, улёгшись на моих ногах, а я слушал.

Так бывает, что слова теряются рядом друг с другом. Растворяются в одном впечатлении, засевшем в груди. Я мало помню из того, что сказала Соня. А то, что помню, хочу выпустить из себя и никогда не знать.

— Вершинин предполагал, — мягко улыбаясь, сказала она, (я догадался — Чехов) — что скоро настанет новая, счастливая жизнь... Он всё жил и работал ради неё, верил, что в своё время не будет счастливым. Ну, знаешь, он вроде как был самоотверженным. А может, просто не понимал себя и других. Осознанно оставлял свои лучшие годы потомкам.

Соня помолчала.

— Давай мы будем счастливыми? То есть, здесь и сейчас. Как думаешь?

Я думал, что никогда не возьму в руки Чехова.

Я ошибался.

Спустя годы мне очень хочется, чтобы кто-то в шутку, как прежде, назвал меня историком. В моей хронике дней — сплошные дыры, и неплохо бы в самом деле привести всё в порядок. 

Соня уехала.

Накануне второго по счёту отъезда она говорила, что не может так больше. Что не хочет чувствовать коллективную ответственность. Там солнечный мир людей, идеалистичные разговоры о будущем. А здесь ей — никак нельзя. Я слушал её, но не знал, что ответить.

Может, когда-то слова обладали силой, были олицетворением действия. Как «да» на вопрос «выйдешь ли ты за меня?». Как каждое моё «держись» и «всё будет хорошо», сказанное, написанное, отправленное близким людям.

Как «давай мы будем счастливы».

Пускай. Пускай больше ничего не останется. Но почему же я не могу перестать... прекратить наконец жить тем апрельским днём?

Это было хорошее время. Если честно — самое лучшее. Но ведь оно прошло, а я двигаюсь дальше! Изо дня в день отправляюсь в чёртов гран-тур: метро — универ — работа — «Пятёрочка»! Живу новой, счастливой жизнью!..

Я стою.

Вот и знакомая пятиэтажка. Снова зачем-то пришёл сюда. Сегодня как-то особенно холодно, и руки мёрзнут.