Из записок. Алтай. Времена года
Сентябрьские хрустали
Сентябрь на Алтае — прозрачен. Воздух настолько чистый, что, кажется, его нет вовсе; вот летом был, сгущался в марево у горизонта, затуманивал ломаные линии хребтов, призрачно струился над сохнущими на жаре покосами. А сейчас кончился, развеялся без остатка. То-то перехватывает дыхание от панорам, распахнутых с каждой возвышенности.
Реки текут бирюзовые, изумрудные, ониксовые. Блюдцами из цветного стекла лежат горные озёра. Окоёмы позолоченных деревьев светятся насквозь.
Так хозяйка после праздника намывает хрусталь и дорогую посуду: до полной прозрачности, до рассыпчатого сияния. Вымоет, составит на полотенце, расшитое рыжим травяным узором, да и присядет на минутку: полюбоваться, посмотреть, как солнце расплёскивается в чистейших гранях, как зажигаются в изломах крошечные радуги.
И другим смотреть не заказано, но торопитесь! А то ведь спохватится хозяйка, уберёт красоту в шкаф, за дымчатую дверцу с дождевыми разводами, а потом и снежную занавеску задёрнет. До нового послепраздника, до новой осени...
Чудодейственное
Сумерки. Пасмурно. Мы ночуем у знакомых в маленьком посёлке на берегу Катуни. От реки тянет знобким холодком; кутаемся в куртки, но упорно сидим на крыльце добротного пятистенка и в дом не уходим: хозяин колдует над мангалом, запахи плывут головокружительные. Тихо шуршат берёзы, яркий листок, тонкий, как сусальное золото, кружится в коротком танце и падает на камень. Прямо в маленькую, почти идеально круглую чашу-выбоину с тёмной водой.
— Дядь Слава, а водица в каменном копытце не чудодейственная ли?
Хозяин хитро прищуривается, складывает на коленях широкие ладони с узловатыми сильными пальцами.
— А то! Летела мимо дочь огненного духа, хрустальное ожерелье рассыпала. Бусины падали в реку и камни прожигали. Вот как осенью Катунь мелеет, камни эти видны становятся; заметишь круглую лунку — ищи на дне кусочек хрусталя. Если найдёшь, талисман будет сильный на всю жизнь, любовь и удачу притянет. Только хрусталь в воде не видать, а пальчиками вы, девки, в воду не полезете, маникюр пожалеете!
Мы смеёмся. Дядя Слава сочиняет байки на ходу, по системе акына — что вижу, то пою. Да так ловко, что заезжие этнографы несколько раз покупались и записывали его творения с пометкой «народные». Эх, вот и выходные прошли, завтра домой... Тепло в этом году удружило, затянулось далеко в октябрь. Даже маральник расцвёл второй раз, обманутый погодной лаской.
Просыпаюсь с неясным ощущением: что-то изменилось. Стараясь не шуметь, просачиваюсь в сени, распахиваю дверь и застываю на месте. Где я? Это какая-то другая планета. В проём хлещет ослепительная белизна, потоки, водопады света. В абсолютно чистое небо неспешно вскарабкивается солнце, а на крыльце, на траве, на камнях, на деревьях толстым слоем лежит свежевыпавший снег. Я стою и чувствую себя маленькой девочкой, которой утром в день рождения подарили эскимо и весь мир в придачу.
Белая гора до неба
— На страну Беловодье надобно ехать до крепости Бийской, до деревни Устюбы. Встретится тебе тут белая гора высотой десять вёрст, и болота коварные, и леса дикие...
Сидим на уложенных в снег рюкзаках на обочине Чуйского тракта, в районе старого Айского моста, ждём машину. Вокруг ещё не горы, так, плавные предгорья, но обстановка для рассказа подходящая: чуть больше ста километров на север до Бийска, чуть меньше десяти на юг — до села Усть-Уба. Сверху сыплются медленные редкие снежинки, опускаются на рукава куртки, на подставленную ладонь. Мой друг натянул капюшон пуховика на самый нос и глухо вещает из-под него:
— А далее достигнешь ты каменных гор Богогорше, а от них пойдёт ещё труднее дорога, через Ергор в страну счастья и света...
О пути в Беловодье друг может говорить бесконечно: пунктик такой у человека. Он уверен, что дорога русских бегунов — крестьян, что бежали из центральной России в сказочную страну с молочными реками и кисельными берегами, следуя откровениям «видящих», — проходила именно по этим местам.
Я же — закоренелый скептик относительно любой эзотерики; языческое поклонение воде, камням и небу и то ближе. Но дружим мы так давно, что научились мирно сосуществовать даже в сфере глобального мировоззрения, снисходительно позволяя друг другу придерживаться собственных заблуждений. И потому я с привычным сарказмом пытаюсь подрезать крылья фантазии:
— И где же среди здешних холмиков ты видишь гору высотой десять вёрст?
Странно, но столь же привычной отповеди на тему «не всё можно увидеть глазами» не следует. Друг просто вытягивает вперёд руку:
— Смотри.
Скольжу взглядом от кончиков пальцев к очертаниям горных склонов в дымчатой пелене начинающегося снегопада, и вдруг понимаю. Заснеженный Чергинский хребет, четко видимый у подножия, тянется вверх — и размывается, сливаясь с низким белёсым небом. Грань стирается, тает, и вот уже не разобрать, заканчивается ли гора круглой лесистой вершинкой, до которой действительно рукой подать, или же уходит дальше и дальше, в непредставимые выси, возносясь над миром на те самые десять фантастических вёрст.
Резкий автомобильный сигнал прогоняет наваждение: за нами приехали. Но прежде чем нырнуть в уютное тепло «субарика», я оглядываюсь, запоминая то, что увидела не только глазами: «И встретится тебе тут белая гора до самого неба...»