6. «Ключ поверни и прилетели…»

Машина, вырвавшись из цепкого плена отцовских воспоминаний, тихо поехала по дороге.

            – А вон там стоял деревянный вагончик. Его потом взорвали и на кострах сожгли.

            Из полутьмы в свете фар рывком соткалась горбатая фигура с поднятой рукой. «Бэха» притормозила. Стекло со стороны матери опустилось.

            – Кто заказывал такси на Дубровку? – громко спросил отец.

            – Чего? – растерялся голосовавший.

            – Куда тебе, человече? – отец оформил вопрос доступнее.

            – До Жабово подвезете?

            – Мы на Мумуевку едем.

            – Тогда хоть до развилки, там уже три километра всего останется, дойду.

            – Седай сзади, – решил отец, – подвезем до развилки, коль человек ты хороший.

            Я сдвинулся на сидении, освобождая место неожиданному попутчику. Он снял горб, оказавшийся большим рюкзаком, влез, уселся, взгромоздив рюкзак на колени. Парень лет двадцать, только какой-то дерганный и затравленный. В темных волосах четко выделялся большой пробел седых волос. Чего он по ночам чкается на пустой дороге? И что в рюкзаке?

            «Бумер» не спеша покатил дальше.

            – Что привело в это позднее время в эти места? – начал светскую беседу отец.

            – Студент я… у дяди живу… в Дробовку за продуктами ездил…

            – Самых честных правил, да не в шутку занемог. А на кого учитесь?

            – Ветеринар… зоотехник, короче…

            – Выгодная профессия в наше время, когда поток импортного семенного материала в свиноводство и животноводство перекрыт, каждый осеменитель на счету, – одобрительно сказал отец.

            – Витя! – возмущенно вскинулась мать, но соскучившийся по свежему собеседнику отец не обратил на нее никакого внимания.

            – А чего так поздно добираетесь?

            – Я это… – студент начал нервно озираться, – от инопланетян скрываюсь…

            Повисла тишина, нарушаемая лишь скрежетом щебня о днище «бэхи» да звуком бьющихся о лобовое стекло ночных мотыльков.

            – И давно? – наконец вежливо спросил отец.

            – Вы мне не верите?! Да?..

            – Ну почему же… – отец пожал плечами.

            – Слушайте, это было совсем недавно.

            Близилась годовщина Победы советского народа над национал-социалистической или, как более укоренилось в сознании широких народных масс народа-победителя, «немецко-фашистской» Германией. Не суть важно как называть врага, важно, что советский народ его всё-таки, пускай и путем неимоверных усилий и огромных потерь, победил. Я решил встретить святой для каждого бывшего советского человека праздник в деревне. У меня это уже традиция. На майские праздники еду в какую-нибудь деревню и сажаю тамошним бабушкам и дедушкам картошку. Не позволяю им, так сказать, забыть о Победе. На этот раз вместо чужих бабушек решил помочь с посадкой «второго хлеба» своему двоюродному дяде. Как я узнал от родственников на похоронах бабушки, дядя Боря живет в одиночестве в вымершей деревеньке, позабытый детьми, и здоровьем весьма занемог. До деревеньки я добрался во второй половине дня восьмого мая. Большую часть пути проделал на рейсовом автобусе. Часть на «попутке», что ныне не так-то легко. Завершающий отрезок пути совершил пешком – «срезал» через активно зеленеющий и галдящий птичьими голосами лес по старой грунтовке. Дважды до того я был в Жабово и примерно помнил местонахождения дома дяди.

            Один раз еще в детстве сюда попал, с матерью. А второй раз оказался в этих местах с двоюродным братом, уже в выпускном классе. Мы красили в паре километров от Жабово на кладбище могильные ограды, и пришли под вечер к дяде Боре перекантоваться до утра. Пришли, а его нет. Дом открыт и никого. Вышли из дому, сели на стоящую возле дома старую телегу и ждём. Минут через сорок появился дядя и со словами: «Вы чего тут уселись, варнаки!», схватил оглоблю и начал гоняться за нами, пытаясь оглоблей кого-нибудь уязвить. Еле убедили его, что мы родственники. Потом подобрел, пригласил переночевать. Сварил в русской печи картошки, порезал сала с луком, выпил с нами бутылку самогона, заткнутого пробкой из газеты «Правда» за 1984 год. Душевный оказался старик, а с виду и не скажешь. Все рассказывал, что телевидение захватили мутанты. И это еще тогда было, когда головы перешивать ведущим еще не начали и даже не помышляли о таком. Накормив и напоив, уложил спать на печку. Посреди ночи, вскочил с топчана и начал кого-то гонять в углу. Может крыс, а может голоса какие мерещились. Пожили бы вы пару лет в одиночестве в старом деревенском доме, вам бы тоже что-нибудь начало мерещиться. А может даже и не через пару лет, а гораздо раньше. Утром накормил нас яичницей с салом, проводил и с тех пор лет пятнадцать я ничего о нем не слышал. Вот и решил обрадовать старика.

            Прихожу в деревеньку, а дяди нет. Знакомая телега стояла на том же месте. Часа полтора я пролежал, прикидывая как бы сходить по грибы. Проснулся от того, что сквозь сон послышались выстрелы. «Какой идиот в мае охотится и на кого?», – подумал я.

            Тут объявился, вынырнув из кустов, хмурый дядя в плащ-палатке. Вместо оглобли в руках мосинская трехлинейка с примкнутым штыком. Меня признал сразу и жестом указал следовать в дом.

            – А что стряслось-то? – спросил я, кивнув на винтовку и плащ,– волки завелись?

            – Угу, волки на двух ногах! Фашисты появились! – дядя поставил в угол винтовку, – Фашисты вернулись!

            – Откуда в вашей глуши неонацисты?

            – Известно откуда,– дядя показал вверх.

            – И много их там?

            – Трое было,–  дядя выразительно глядел на рюкзак.

            Я выложил на стол бутылку водки, бутылку вина и простую закуску и осторожно поинтересовался:

            – Было?

            – Было! – подтвердил дядя, внимательно изучая бутылку водки. Затем достал из стола два граненых стакана и махнул рукой.

            Сели за стол. Налили по одной за встречу. Выпили. Зажевали привезенным мной салом, которое дядя быстро покроил, вынутым из-за голенища, охотничьим ножом. Я деликатно поинтересовался обстоятельствами инцидента. Он грубо выругался и налил по второй. После второй дядю прорвало:

            – Да развелось немчуры в мире,– сказал, сворачивая и закуривая самокрутку,– даже в нашей глуши покоя нету! Совсем страх потеряли! На самый день Победы сволочи прилетели!

            – Прилетели?

            – Прилетели. Там самолет стоит на кладбище.

            – На кладбище?

            – На кладбище, – подтвердил дядя, ножом открывая банку крымских бычков в томатном соусе, – прямо на кладбище и приземлились. Вышел я утром, думал по грибки сходить. Смотрю, а в роще на кладбище стоит херня круглая со свастикой и нехристи белобрысые ходють вокруг и не по-нашему что-то кудахчут, крапивное семя. Как куры безмозглые, прости Господи! Залег, и начал за ними наблюдать. Вижу, замышляют что-то недоброе. Тычут железки какие-то в землю. Минируют наши могилы, суки! Или для биологических лабораторий генетический материал собирают, чтобы нас потом извести под корень, а богатство наших недр себе присвоить! Отполз я, ползком добрался домой, достал винтарь и назад…

            – И что дальше? – я вспомнил прошлый визит и то, как дядя гонял кого-то в углу.

            – Там они и лежат, супостаты. Завтра утром сходим. Поможешь похоронить. Хоть и нехристи, а всё-таки по-христиански надо припутить супостатов.

            Видимо окончательно дядя крышей съехал, подумал я тогда. Надо бы не перечить старичку, а то мало ли… Ну что же, утро вечера мудренее, как учат русские народные сказки. Я разлил оставшуюся водку по стаканам. После водки последовало вино и разговоры о внутренней и внешней политике государства. Потом легли спать. Ночью дядя спал как убитый, а вот я вполглаза поглядывал на стоящую в углу винтовку.

            Утро было не по-майски хмурым. Также хмуро я смотрел на две лопаты.

            – Может, сразу картошку пойдем сажать? – подозревая ответ, спросил я.

            – Нет, сначала похороним. Пошли, до завтрака надо прикопать их.

            Дошли до кладбища, и я остолбенел, глядя на небольшую летающую тарелку, похожую на изображение древнеиндийских «виманов», стоящую среди могил. Знаете, такие металлические штуки из индийских летописей – на которых летали древние герои.

            – На этом прилетели?

            – На этом, свастику вон видишь?

            На борту действительно был узор, напоминавший древнеиндийскую свастику. Возле тарелки лежали три фигуры в темных комбинезонах.

            – Это немцы? – горестно вопросил я, рассматривая трупы пришельцев, – это, дядя Боря, по-твоему немцы?

            – Не китайцы же, – резонно ответил дядя, – я китайцев видел. Они желтые, мелкие, и глаза у них узкие. А эти рослые, светлые и глаза нормальные. Арийская раса, суки! Ты давай копай, чего стоишь? Нам еще картошку сажать надо. Да и день Победы отметить потом!

 

            – Оказывается, мы не одни, несущиеся на этом куске тверди, являющемся лишь «пылинкой, парящей в лучах Солнца», посреди холодной пустоты бескрайней пустыни. – Нежданный попутчик по очереди взволнованно заглянул нам в глаза, благо мы все смотрели на него. – А сколько писателей-фантастов и голливудских режиссеров представляло контакт между нами и более развитой цивилизацией, освоившей межзвездные перелеты. «Проблемы контакта», встреча с «братьями по разуму» и прочая чушь. А что в итоге? Один дедушка, полусошедший с ума от одиночества и три инопланетных трупа «возле танка», дополнивших утренний пейзаж – такое ни одному режиссёру в голову не пришло. И что мне было делать с этой тарелкой и этими трупами, с дядей и винтовкой?

            Рассказ попутчика подошел к концу. «Бумер» уже минут десять стоял на развилке.

            – Полный Дизраэль! И что теперь? – спросила мать.

            – Опасаюсь, что остальные прилетят разыскивать пропавших.

            – А тарелка? – заинтересовался я.

            – Дядя ее поджег и она взорвалась. Осталось только несколько осколков, которые он утопил в пруду.

            – А трупы пришельцев? – подал голос брат. – Их же можно эксгумировать.

            – Они в земле растворились, я проверял. – Хома поник.

            – Короче, – резюмировал отец, – никаких доказательств у вас нет. Я правильно понимаю?

            – Получается, что так, – окончательно сник Хома. – А если просто властям рассказать, то никто не поверит – это в лучшем случае, а то еще могут и упечь за фейк.

            – Это запросто, – подтвердил Пашка. – Это они легко.

            – Поэтому и живу пока тут у дяди, не знаю, что дальше делать. В институте удаленно учусь, но не знаю. Сколько это продлится. Вы бы не ездили в Мумуевку, – выходя из машины, посоветовал он.

            – Чего так? – удивился отец.

            – Там тоже что-то нечисто…

            – Инопланетяне? – спросил я.

            – Не знаю… – студент махнул рукой, закинул за плечи рюкзак и потопал по бетонке направо.

            – Тишь да гладь? – ядовито хмыкнула мать. – Первый встречный – опасный псих. Думает, что инопланетяне в темноте не заметят. Фрик. Хома Брут, я в натуре тащусь, – пропела она на манер Юры Хоя.

            – Интернет-зависимый, – высказался Пашка, не отрываясь от планшета, – путает реальность и виртуальность.

            – Интересно, за какие шиши он так рюкзак продуктами набил? – задал я мучивший меня вопрос.

            – В точку, – отец проводил взглядом растворяющийся в ночи горбатый силуэт, – видно, что тяжелая ноша.

            – Небось бухла прет старику.

            – Зачем в деревню бухло тащить, если можно самим гнать?

            – Тогда сахар тащит, чтобы гнать и продавать.

            – Логично, – согласился отец. – Разумный шаг со стороны стьюдента: коль некого осеменять, надо гнать и продавать. И про себя не забывать – чем больше пьешь, тем больше шансов найти объект осеменения. Как писали классики: кому и кобыла невеста. А стипендия у студентов – слезы. Значит?..

            «Бэха» покатилась налево. Пашка начал дико хохотать, подпрыгивая на сиденье и размахивая головой, но мы не обращали внимания – привыкли к его диким беспричинным приступам веселья. Эти приступы у него начались несколько лет назад, после просмотра фильма «Кортик», того эпизода, где в финале любительского спектакля хохотал Генка, дикий хохот подхватил Пашка и с тех пор время от времени дико хохотал, подражая киношному белобрысому разгильдяю Генке Петрову.

            – Значит, как обживемся у дядьки Коли, надо навестить Жабово, – предложила мать, когда Пашка заткнулся. – Может от инопланетян чего ценного осталось, что он в райцентре барыгам сдает.

            – Верно мыслишь, Валентина, – похвалил отец. – Там раньше была грунтовка от Мумуевки в сторону Жабова, километров шесть-семь по прямой всего. Так что, под видом поездки за грибами, можем навестить Хому. Заодно посмотрим, нет ли там где панночки.

            – Тебе бы только панночек, – устало вздохнула мать. – Блудливой куме одно на уме. Все не можешь остепениться, просто безобразие!

            – Я с целью разоблачения иноагенток, – деланно возмутился отец, – чтобы всякие маты хари по нашим лесам, долинам да взгорьям не шныряли, диверсий не устраивали.

            – Давно ты по харе не получал.

            – А ваш дом не сохранился в Мумуевке? – спросил Пашка.

            – Нет, мы же когда уезжали в Темьшу, отец с мачехой его продали. И наши с Виталиком – младшим братом моим, доли зажали, даже ни копейки не дали, гниды жадные, волки позорные. Папаше дядька мачехи за эти деньги сначала «волгу» подогнал, а потом этого лысого простофилю развели: «волгу» забрал двоюродный брат мачехи, а папаше пригнали взамен старый «Москвич». Я его потом выкупил. Это на нем мы ездили с Михой, я вам рассказывал как раз недавно.

            – Помню, – кивнул я.

            – А мачеха была той еще штучкой: любила пить смесь «Аморетто» с «Инвайтом» и «Ройялом» из своей левой туфли. Причем прямо снятой с ноги. Кричала: «Я – Золушка!»

            – Какая мерзость, – мать передернуло.

            – Вот и получается, что один дядя Коля остался в Мумуевке, а я тут больше и не бывал, только тогда, когда хоронить его приезжал, пять лет назад.

            – А что, институт этого психа возле деревни? – не поняла мать.

            – Да, но он в Мумуевку перебрался только после ухода из НИИ.

            – Ясно.

            – Так у тебя есть брат?

            – Был… мальчик-гегемончик… но сейчас речь не об этом. Воистину, – подытожил отец. – Вздрогнем, семейство!

            Играть на инструментах мы с братом не стали, Пашка включил многострадального Шопена; лишь мать лениво трещала маракасом.

            – О-о-о-о-очень вырос в этом мире, – затянул отец, – гри-гри-гриппппа вирус, три – четыре.

            – Гриппа вирус, гриппа вирус, – подхватили мы с Пашкой, – гриппа вирус, гриппа вирус и ковид.

            – В этом мире, в этом мире, – заливался отец, – вырос вирус, вырос вирус и ковид.

            Ширится, растет, ширится, растет, ширится заболеванье и растет.

            Если ты хилый – ложись сразу в гроб,

            Со-со-со-сохранить здоровье чтоб

            При-при-при-применяйте обтира-обтира-ра-обтира-ра

            Обтира-обтира-ра-рание.