Ламия
По горячим камням, холодея в душе,
Я скольжу, чтоб опять проклинать этот свет.
Сотни лет этот путь прохожу я уже,
Умирая от боли. Спасения нет.
И опять где-то там, в той расщелине скал,
Где, танцуя, звенит колокольцем ручей,
Меня ищет в тоске, кто еще не встречал,
Оступаясь на грудах иссохших костей.
Мой палач, мой мучитель, и плаха, и меч,
Вновь зовет, окликая сквозь эха раскат.
Мне себя не спасти и его не сберечь,
Предвкушение смерти бьется болью в висках.
Я глотаю, давясь, снова плоть смельчака,
И кровавые слезы текут с чешуи
Год за годом. И пусть смерть для них нелегка,
Но еще тяжелее обеты мои.
Вновь в условленный срок из утробы моей,
Отраженьем луны на чешуйках горя,
Как посланье далеких и солнечных дней
Появляется сын — золотой, как заря.
Дикий рев огласит окоем черных скал,
Буду биться в тоске, проклиная себя,
Безнадежно любя тех, кто сына забрал
И убьет на рассвете, мое сердце губя.
Принесут его в жертву пред твоим алтарем,
О богиня, что так безнадежно жестка.
В честь которой живем, в честь которой умрем,
Если будет чуть легче моей жизни тоска.
Вольный город средь скал, был ты домом моим,
Здесь трепали ветра серебро моих кос
Тридцать солнечных лет и неласковых зим,
Пока волей моей град мой цвел, выше рос.
Только слишком свободной я мнила себя,
Забывая, что властен над нами лишь рок.
Возгордилась. Сама же свой город губя
И тебя, мой родной златовласый сынок.
Гнев богини воспой, путник, тропы торя,
Что меня наградила такою судьбой.
И блестит чешуей та, что пела в морях,
Век за веком платя за свой грех — вновь собой.
Пожираю детей и рождаю на смерть —
Чтобы сотни других вновь увидели свет.
По горячим камням вьется тело, как плеть.
Умираю от боли. Спасения нет.