Порнуха, смех и слёзы (начало)

Это произошло первого мая, в давно считающийся недействительным день солидарности трудящихся.

Посреди нечаянного совокупления с работником екатеринодарского мясокомбината Фёдором Челнищевым скоропостижно скончалась Хафиза Абдулгафаровна Образяева. Отошла она почти трезвая, без скандала, дай бог каждому, так что примерно через полчаса обнаруживший произошедшее несчастье Челнищев вскочил с партнёрши и принялся нагишом бегать по комнатам, стирая отпечатки пальцев и бесконтрольно роняя избыток расползавшихся по половым щелям сперматозоидов.

С наступлением темноты он забрал последнюю оставшуюся недопитой бутылку вина «Анапа», осторожно выбрался наружу и, подпалив для верности хату, растворился в окружающей вселенной.

...Дома Челнищеву открыла дверь жена Антонина. Которую он чуть не сбил с ног, пытаясь обойти по безопасной кривой, и упал.

— Что с тобой, Федюша? — испуганно всколыхнулась лицом Антонина. — Где ты отсутствовал? И почему так рано заявился с работы?

Но супруг даже не попытался подобрать достаточный ответ, обрывая зубами ковровую дорожку на полу. Антонина хотела удариться в скандал, однако Челнищев, привстав на локтях, начал смотреть на неё, и момент был упущен.

— Фёдор! — строго произнесла она, решив переменить тактику. — Какая муха тебя укусила?

— А? — стеклянным голосом поинтересовался он, одним краем сознания изготовившись к семейным несообразностям, а другим ощущая гнетущую густоту окружающего пространства.

— Фёдор, — повторила Антонина, пятясь в комнату. — Не знаю, про что ты имеешь в виду, но учти: я тебе не потаскуха какая, чтобы проливать на меня бездоказательные помои! Соседскую Верку, вон, третьим днём с ипподромовской конюшни выкинули за группенсекс, и то, знаешь, у ейного мужика достало благородства, чтобы...

— Так вот, — перебил её Челнищев, прислушиваясь к внутренним голосам и вспоминая. После чего прыгнул вперёд и схватил супругу за грудки:

— Я чего тебе говорю-то, Хафка, то есть, тьфу, Тонька, сука, слушай и шевели извилинами, пока мне рядом с тобой не надоело находиться. Если кто спросит, где я сегодня был — скажешь, курва, что за протяжением всего праздника из нашей обоюдной постели я поползновений не испытывал, а с самого утрева, нажратый, тебя как сидорову козу шпокал!

— Да ты что, Фёдор! — воскликнула Антонина, в голове у которой всё перебаламутилось. Ей захотелось провалиться в истерику и потерять сознание; однако она воздержалась от того и другого, сказав себе: «Сейчас не время, сначала надо всё выяснить».

— Не чтокай мне, — набычил шею Челнищев. — Щас я для верности только синяков тебе на всё тело поставлю, и тогда никто в наших алибях не усомнится.

— Ой, Федь, не надо.

— Надо!

— Но ты же не хочешь, чтобы все глядели на тебя как на сумасшедшего.

— При чём тут это, Антонина? Зачем твоё словоблюдие, и при каких делах тут наша ситуация?

— Да при таких, что не получится ничего.

— Почему?

— Потому что я сегодня участвовала в демонстрации. Там даже телевидение присутствовало. После этого разве может идти речь о каких-нибудь алибях?

— Вот ядрёна плешь. И кто видел твоё участие?

— Да все видели. Сколопендриха, например. И Древосякина из отдела доставки. И водители Дубогрыз и Карабуслов. И этот, жопастый — ну, который халявщик из профсоюза...

— Ладно, хрен с тобой. По нужде-то у тебя отлучки имелись?

— Как без этого.

— Сколь разов?

— Да, может, разов пять. Или восемь, но я точно сейчас не скажу. Упредил бы сразу, тогда б я считала.

— Дура, — Челнищев покосился на окно, чтобы никто не слышал. — Скажешь, в общем, что вместо всех разов ты до меня на такси лётала — шпилиться, усекла?

— Не-а. Кому сказать-то?

— Ты поговори ещё у меня, прошмандовка. Кому надо, тому и скажешь, если хочешь оставаться в живом виде.

— Да поняла я, поняла всё, Феденька, зайчик мой. Ты бы прилёг, а? Устал ведь праздновать небось, намаялся, сердешный.

— Сейчас, — согласился Челнищев. — Лягу.

Он поднялся на ноги. И, сделав четыре шага через большую комнату, вдруг задрожал лицом, как холодец при тряской езде, а затем надломился и тяжело рухнул мимо телевизора. После удара всем телом об пол ему стало темно и жарко, и мало что понятно вокруг себя.

Он не был пьян, это Антонина сразу поняла. Он был истощён беспорядочностью жизни, с которой уже не мог ничего поделать.

— Собака ревнивый, — зло прошелестела она себе под нос. — Правду говорила мама, чтоб я ему не доверялась. Но откуда этот гад мог распрознать обо мне всю правду?

И, убедившись, что Челнищев больше не собирается приводить себя в движение, а только плачет сухими слезами, тихо выскользнула за дверь.

Антонина ничего не понимала в решительных подозрениях мужа и торопилась посоветоваться со своим любовником. Природа наделила её богатым воображением, оттого она могла представить любую заколупину в предложенных случаем обстоятельствах. Оставалось только выбрать среди возможных вариантов наиболее вероятный, а затем измыслить способ защиты от грядущих нападок Челнищева. Который, к слову, не заметил её исчезновения. Единственное, чего жаждал Фёдор — это смежить веки и хотя бы на время отрешиться от путаницы в голове, а заодно от всего земного. Что он и сделал без промедления.

***

Домовладение усопшей в эти минуты ещё горело.

«...Жалко, что её дети в интернате, а то бы — сразу, одной метлой», — бормотала претендовавшая на две сотки образяевского огорода соседская старушка, умильно сидя перед окном с большим «Кубанским» пряником в руке и постепенно приходя к выводу, что следует позвонить в пожарную команду хотя бы через полчаса.

И случилось в описанный момент оказаться подле эпицентра событий прапорщику Парахину, сиявшему всеми своими внешними факторами от предвкушения близкой встречи с любимой женщиной.

Прибыл он круговым путём через проходные дворы, поскольку Хафиза Абдулгафаровна до самой своей кончины имела заключённого в исправительное учреждение мужа, который собирался через несколько лет воротиться домой и при неблагоприятных слухах со стороны соседей грозился произвести супруге телесные повреждения. В принципе, Хафиза Абдулгафаровна по старой привычке не боялась физического ущерба и, работая в посудохозяйственной торговле, устала общаться на короткую руку с грузчиками, отчего дополнительно содержала нескольких стабильных мужчин для души. Среди коих прапорщик Парахин занимал не последнее место, однако не имел полномочий аннулировать весь остальной список амурных претендентов, вследствие чего был обязан соблюдать конспирацию.

Парахина такое отношение не обижало, ибо он являлся человеком широких взглядов, и все женщины проплывали по его жизни бледными рыбами, не заслуживавшими продолговатой памяти. Зато Хафиза Образяева носила домой казённый денатурат. Каковой с военной регулярностью употреблял прапорщик Парахин, ибо собственного технического спирта со склада горюче-смазочных материалов ему не хватало. Общий интерес сближал двух разнополых людей. Чего не могли представить ни хмурый полицейский наряд, ни пожарные работники, по сигналу прохожих прибывшие на место происшествия именно в тот момент, когда прапорщик в обгорелом кителе, с закопчённым лицом судорожно разбрасывал пепелище и горестно выкрикивал:

— Ни одного пузырька! Боже ж мой, ни единого пузырёчка! Вот же стерва какая: дом подпалила, и концы в воду!

— Зачем ты пожар во все стороны рассыпаешь? — меланхолично удивился пожилой пожарный, грустный оттого, что никакого добра для него здесь не сохранилось. — Гляди, искры летят на суседей. Тебя бы штрафануть за такое.

— Искры летят? — оборотился к нему Парахин с покрасневшими глазными яблоками. — А может, пущай оно и горит всё белым пламенем! Так что извини-подвинься!

От прапорщика веяло ночью и ужасом. Потому более вопросов к нему не возникло, и пожилой огнеборец от греха подальше вернулся к своим служебным обязанностям, приборматывая себе под нос:

— Злобственными сделались люди: им теперь хоть вопрос задай, хоть палец покажи — так и норовят окрыситься. Как будто это я ихние жилища поджигаю. Если так дальше пойдёт, скоро от недоброжелательности люди начнут кусать друг дружку без разбору...

Тут подоспел патрульно-постовой наряд. Блюстители порядка обнаружили на пепелище женский труп. После этого они набросились на подозревавшего себя обманутым Парахина — и, пока тот тщился отряхнуться от недоумения, надели ему на ноги и на руки наручники. Не снимая которых прапорщик и подорвался бежать.

Парахин остро ощущал близкую возможность несвободы, отчего двигал, наподобие возмущённого животного, одновременно всеми конечностями. Ещё слава богу, что не догоревшие при пожаре брюки обильно дымились позади, производя завесу — из-за неё полицейский автомобиль путался в узких переулках, повреждая заборы, а затем окончательно остановился.

— Ничего, это жизня такая, — цедил сквозь ноздри прапорщик. — Все придурки не с Марса прилетели сюда и не с Луны свалились на мою голову. Они тоже матерями рождённые среди нашего общества. Потому нельзя мне убивать этих собак легавых за недопонюх табаку, пусть продолжаются как умеют, лишь бы не попались между буквами закона под мои горячие руки...

Разговаривая в подобном роде с окружающей пустотой, Парахин захлёбывался лунным светом и не ощущал в себе положительной мозговой деятельности.

Оторвавшись от погони, он продолжал одиночное движение в черте города, благо все виды транспорта уступали ему дорогу, остерегаясь повреждений.

...Часовой караульной службы Вадим Храпов, охранявший технико-эксплуатационную часть родного парахинского авиаполка, оказался слабовразумительным и попытался спросонья выяснить причину внезапного появления на своём посту не соответствовавшей уставу личности. В связи с чем лишился четырёх зубов и две недели затем провёл в полковой медсанчасти.

А Парахин до утра силился избавиться от полицейского железа на теле, выговаривая сквозь злые слёзы и зубовный скрежет старинные народные лозунги приблизительно такого содержания:

— Не журись, казаче, пущай твой ворог плаче! Ништо! Терпеть не беда, было бы шо и куда!

Избавившись же от наручников, он ушёл в запой на три дня, после чего угодил на гауптвахту, уже ничего не помня о своём прошлом до самого детства. Таким образом, дальнейшие события фактически миновали прапора, как морская жидкость в отлив минует возвышающийся над ней гранитный утёс.

 

***

Одновременно с проходившим независимо от него далёким пожаром молодой кандидат наук Семён Однорогий по обыкновению тихо дремал, сидя на унитазе с недоеденным бутербродом в руке, когда раздался нежданный звонок в прихожей. Бутерброд по закону подлости упал маслом набок, а Однорогий, наоборот, вскочил и направился к двери, на ходу застёгивая брюки.

— Ты? — удивился он при виде Антонины Челнищевой. — Мы с тобой ведь уже ходили сегодня ко мне... Нет, ты как хочешь, а я в ближайшие три дня ни на что уже не способный.

— Да не надо мне ничего этого, — успокоила его Антонина. — Я к тебе по другому вопросу, Сеня.

— По какому ещё другому? — встревоженно шевельнул умом Однорогий, для которого было непривычно видеть в женщине что-нибудь, кроме голого тела. — Только ты побыстрее излагай, а то у меня ещё доклад, вон, лежит недоработанный.

— Да плюнь на доклад, жизнь важнее.

— Моя, что ли?

— Общая наша, Сенечка, совместная!

— Но-но! — Однорогий коротко взмахнул пальцем. — Не надо на меня давить и тем более разговаривать в повышенном тоне. Совместная жизнь у всех под разным пониманием находится и требует конкретных дефиниций. А так-то я не спорю, это закон естественной природы: мужчинам нужны женщины, а женщинам — мужчины, чтобы соединяться попарно в безогорчительной плоскости. Однако это не отменяет персональной свободы для каждого...

— Господи, Сеня, — перебила его Антонина, разрумянившись от нетерпения. — Прекрати умничать, я этих твоих турусов понимать не собираюсь. Ты лучше ответь по-простому: мы у тебя сегодня с утра в постели разговлялись?

— Ну, если допустить такие выражения...

— Выражения будешь допускать после. А сейчас признавайся, кобель неподмытый, кому ты про нас говорил?

— Да-бль-дто... никому не говорил, — поперхнулся Однорогий, вопросительно забегав глазами. — А что?

— А то, что скотина мой, Челнищев, прознал откудова-то и теперь угрожает непонятным. Да ещё давление психическое оказывает: говори, мол, кричит, что мы с тобой дрючились на протяжении всей демонстрации!

— Кто это дрючились на всём протяжении — мы с тобой?

— Да нет, я с ним! А ты ведь помнишь: я не с ним была, а с тобой, Сеня, освежалась впечатлениями!

— Так... вродеб-то... со мной, да.

— Ну и скажи, что нам теперь делать? — Антонина перестала сдерживать испуг и, прерывисто дыша, бросилась Однорогому на шею. — Я боюсь его! Он имеет какие-то виды против нас! И что нам теперь, а?! Фёдор ведь иногда бывает как зверюга малахольный. Он же к убийству давно привычный: двенадцать лет на мясокомбинате скотину порешает в забойном цеху! Я боюсь его, Сенечка!

— Не мельтеши языком. Давай спокойно разберёмся в твоём вопросе.

«Наверное, она хочет сделать из меня психа, чтобы бросить непоправимую тень на всю мою дальнейшую жизнь, — предположил Однорогий. — Или они вместе хотят сделать из меня психа, сговорившись на семейной почве... Но зачем это им понадобилось? Хотя какая теперь разница. Главное — не поддаваться, я всё-таки интеллигент в четвёртом поколении, у меня иммунитет и потомственный дух противоречия».

— Поздно уже разбираться, надо действовать и предпринимать шаги! — напирала между тем Антонина, крепко держа его за шею. — Время не ждёт, надо придумать экстренные меры или ещё к чему-нибудь прибегнуть!

— Да к чему конкретно прибегнуть-то?

— Я не знаю, к чему конкретно, ведь это ты из нас двоих являешься настоящим мужчиной, вот и действуй! Или хочешь пустить нашу безопасность на самотёк? Или тебе всё равно? А может, ты просто перестал в меня верить?

— С какой стати я должен перестать в тебя верить? — прямолинейным голосом соврал Семён Однорогий. — Нет, я верю. Но в пределах доступного, разумеется.

После этого кандидат наук вспомнил, что он младше своей любовницы на четырнадцать лет. И сделал в уме посильную поправку: «Как ни крути, мы с Антониной различаемся во времени. Это, разумеется, если брать с относительной стороны. А если взять большее приближение, то всё в человеческой природе относительно. С возрастом одни люди становятся гуще, а другие — жиже. Это, опять же, зависит от духа, надо иметь внутренний стержень!»

Шея Однорогого устала держать постороннюю тяжесть, и он опустился на четвереньки. Затем его умственные колебания высветились по-новому:

— Слушай, Тоня. Я тебя официально спрашиваю. Твой Фёдор моё имя называл под каким-нибудь соусом? Или фамилию?

— Нет, не называл.

— А кому угрожал-то? Тебе?

— Да мне, кому ж ещё.

— Вот именно, — Однорогий лёг на пол и, перевернувшись на спину, закрыл глаза с видом окончательного удовлетворения. — Теперь я всё понял. Иди домой и сама разбирайся с ним. Это супружеская жизнь, она меня не касается

— Что-о-о? Нет, ты надо мной издеваешься?

— Отнюдь.

— Значит, в постели мы с тобой кувыркались вместе, а разбираться теперь мне самой?

— Да, — согласился он. — Мужик-то твой, не мой. К чему тогда нам пустое словокупление? Прекрати мозолить эту тему, ты знаешь моё кредо, я не уронюсь до мелких дрязг.

— Вон ты какой, оказывается! — Антонина задохнулась от всасываемой ноздрями атмосферы, и румянец схлынул с её щёк. — Значит, такое твоё настоящее лицо, да? А я-то всей душой отдавалась и верила тебе, дура!

— Дура, — покорно подтвердил Однорогий, прикрыв руками голову от возможных ударов.

Но Антонина не стала его бить. Лишь гордо задрала подбородок и направилась к двери. Напоследок обернулась и добавила одеревеневшими губами:

— Прощай.

Семён Однорогий не снизошёл до ответа. Наоборот, продолжая лежать на полу с закрытыми глазами, он стал вполголоса напевать песни из репертуара давних лет, дабы не слышать голоса беспокойной любовницы.

Впрочем, на Антонину песни не произвели впечатления. Она вылетела за порог, спустилась на два лестничных пролёта, а затем, не утерпев, закричала на весь подъезд:

— Только запомни, мой сердешный: если дойдёт до рукоприкладства, то я одна эту горьку ягоду есть не собираюсь! А то ишь ты: на французскую любовь ему, как ненормальная, соглашаешься, а когда надо употребить силу, чтобы женщину не обижали, так у него сразу кишка тонка! Ничего! Ещё, может, вместе поимеем ответственность за свои погрешения!

И удалилась, оставив в обмороке пенсионерку Агриппину Даниловну Швабрину, которая в любое время суток перестилала половичок для обуви перед дверью своей квартиры, дабы находиться в курсе происходящих в подъезде событий. За текущий месяц Агриппина Даниловна стала свидетелем трёх пьяных драк, двух сексуальных оргий, шести случаев курения анаши и доброй дюжины семейных ссор. Однако на сей раз старушкино бдение завершилось отрицательным образом: мчавшаяся вниз по ступенькам Антонина со всей силой недовостребованной женственности врезала ей коленкой по харе — и Агриппина Даниловна вместе с проломленной дверью провалилась внутрь собственной квартиры, досадно обмарав почти новые рейтузы, кои она по большому счёту уже седьмой год старалась сберечь для похорон.

На мимолётное препятствие в образе любопытной старушки Антонина не обратила внимания, ибо её ум занимали переживания поважнее. Как покидают тонущий корабль сначала крысы, а потом и команда, так расстроенную женщину покидали поочерёдно остатки равновесного настроения, семейные планы на завтрашний день и надежда перетечь из текущего момента в ближайшее будущее с минимальным ущербом для своего морального облика.

А лежавший на полу кандидат наук между тем исчерпал свои скромные вокальные ресурсы и на излёте очередной песни незаметно для себя погрузился в нервозную дремоту. Которая то густела, то разжижалась, а то и вовсе заплывала в извращённый сон, посреди которого он, Семён Однорогий стоял на праздничной трибуне, приветственно помахивая рукой, а мимо него плыли колонны демонстрантов; над неспешно-полноводной человеческой рекой реяли разноцветные флаги, надувные шары и транспаранты с лозунгами нового времени: «Даёшь победу капиталистического труда!», «МРОТ — в массы!», «Вечная слава нашим олигархам!», «Гражданское общество было, есть и будет есть!», «Мир, труд, санкции!», «Всё лучшее — всем!», «Профсоюзы — за всеобщее воцерковление!», «Социальные гарантии — баян!», «Наша сила — в потребительской корзине!», «Прекратите немедленно!»... Однорогому скоро надоело читать зажигательные лозунги; ему с каждой минутой всё настоятельнее хотелось покинуть трибуну, оттого он дрожал коленями и подёргивал бёдрами во сне, и едва слышно всхлипывал, и поскуливал, но не мог сдвинуться с мёртвой точки и продолжал, улыбаясь, приветственно помахивать рукой толпе демонстрантов.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 51
    18
    418

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.