В жаркую летнюю пору с Бахмутского шляха съехал чёрный «Мерседес» и, пропетляв по улочкам и переулочкам между хатками и хатенками, остановился возле одноэтажного серого здания в посёлке «Светличный». Машина была покрытой пылью за исключением лобового стекла. Открылась дверца и из неё высадился мужчина лет пятидесяти-шестидесяти.
Он снял рубашку, старость ещё не проглядывалась в мускулистом теле и оказался голым до пояса. Проветрившись, одел. Посмотрев на здание, бросил: привет, бусугарня, давненько не виделись, встречай гостя. Закончив говорить, осмотрелся вокруг.
— Всё тоже самое, — сказал он. — Депо, каракуба, летний клуб, зимний, сиреневый парк. Перестройка никак не изменила посёлок.
Мужчина поднялся по ступенькам в здание, открыл, вошёл. Выбрав столик возле открытого окна, в которое влетал лёгкий ветер присел. Помещение пустовало, за стойкой, уставленной водочными и пивными напитками никого не было.
— Здесь кто-то есть, — крикнул он.
Шторка в подсобке отдёрнулась и вышла женщина тоже лет пятидесяти-шестидесяти. Она была без макияжа, но он и не нужен был ей. Лицо поражало естественной красотой. Чёрные, не выщипанные брови, припухшие, слегка подведённые губы, лёгкий румянец, красивая грудь, не раздутая.
Он мельком взглянул на неё и бросил: газированной воды, потом положил руки на стол, на руки голову, закрыл глаза.
— А может пива, — сказала женщина. — На улице жара. Охладитесь.
— Нет, — ответил мужчина, не поднимая голову. — Я и так пьяный от дороги.
— А откуда едете?
— Из Москвы. Тысячу вёрст за рулём один. Устал.
Женщина, пристально посмотрев на его поседевшую голову с чёрной полосой на правой стороне, протянула руку, словно хотела погладить, но отдёрнула и ушла. Мужчина потёр висками ладони и, подняв голову, осмотрелся.
— И внутри то же самое: столики, стулья, сильно отдает перегаром, сигаретным дымом, мужики накачиваются, а сирень цветёт.
Женина вернулась, поставила бутылку на стол, постояла, а потом решилась и уселась напротив него.
— Вода сильно холодная, — сказала она, — не пейте разом, а то заболеете.
— Всё может быть, но Вы так беспокоитесь за меня, как будто я Ваш хороший знакомый.
— А Вы не ошиблись. Знакомы Вы мне, — она выдержала паузу. — Вон и чёрная полоса на голове. Знакомы, Виктор Степанович. Даже очень.
Мужчина, резко оторвав голову от стола, удивленно посмотрел на женщину.
— Светлана ты? — протянул он, голос занервничал, лицо покраснело.
— Я Виктор Степанович. Сначала не узнали, а теперь узнали. Помните? Или забыли?
— Мистика, — бросил он. — Это в голове моей от дальней дроги непорядок. Или ты действительно существуешь и сидишь напротив меня?
— Никакой мистики.
Поведение мужчины было очень нервным. Он вскакивал, садился, кружил возле столика, словно что-то искал.
— Это сколько же лет мы не виделись?
— Давно, Виктор Степанович, очень давно. Сирень уже в тридцатый или сороковой год цветёт. А не виделись мы с тех пор, когда Вы уехали в Москву. А вернее...
— Не нужно Светлана, не нужно. Ты ничего не знаешь и не поймешь меня. Лучше поговорим о другом.
— Ну, нет. Виктор Степанович. Если уж начали об этом, нужно и продолжать.
— Да понимаешь ты, что я ошарашен, сбит с толку, столько лет не виделись.
— Но то, о чём я думала все эти годы скажу.
— Да прошло оно, прошло.
— Нет, — твёрдо сказала женщина. —Любила я Вас, Виктор Степанович, ох, как любила.
— Добить хочешь? Хорошо говори. Только скажи мне: ты замужем.
— Нет.
— А почему? Самая красивая женщина в посёлке.
— Красота, красотой, а любовь, любовью. Помните, как мы в степь с Вами ходили, полынь мяли, в балку «Глубокую» за ландышами и подснежниками. С родничка воду пили. Вы учили меня рогатки мастерить, самопалы делать и стрелять из них, — её голос становился жестким. — Вспомните, что обещали.
— Детьми были, Свет. Детьми.
— Да только не по-детски вели себя. Как Вы говорили, — её голос нарастал, — что после школы поженимся, а как уехали в Москву, так и забыли. Сколько я Вам не писала не отвечали. Собиралась в Москву ехать. Да родители запретили: не стыдись. Помните?
— Было, было, — забормотал он, отворачиваясь от её горящего взгляда. — Я не мог на тебе жениться.
— Это почему же. Я провинциалка, а в Москве москвички. Городские.
— Не поймешь ты меня. Не в этом причина.
— Это почему же не пойму. Попробуйте.
— Познакомился с одной девушкой, она врачом была, я лежал в госпитале, операцию делали. Что греха таить, соблазнил её, а бросить совесть не позволила. Мучился. Не любил, а уйти от неё так и не смог. Несколько раз собирался, а как посмотрю в её глаза, а в них: не мучь свою душу, уходи, а душа мучилась совестью, и моё решение пропадало. Рвался я к тебе. Верь. Рвался, а из-за глаз не смог. Совесть души. — Он замолчал. — Что об этом говорить. А почему ты не вышла замуж? Ведь за тебя все поселковые мужики гурьбой ходили.
— Да все. Я уже говорила Вам. Любила я Вас, Виктор Степанович. Минуты не было, чтоб я о Вас не вспоминала. Всех гнала. Одна.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что никто кроме Вас мне не нужен был, а Вы меня бросили.
— И ты все эти годы? Одна? Но это невозможно! — нервно бросил он.
— Кому-то невозможно, а мне оказалось возможным.
— Одна? С тех пор и до сих одна?
— Да. Все годы. — Она помолчала. Смела крошки со стола в ладонь. — Пейте воду Виктор Степанович, она уже в норме.
— Неправильно я поступил с тобой. Грубо. Прости.
— Не нам судить Виктор Степанович. — Красота — красотой, любовь — любовью. а совесть — совестью. Красота со временем старится, любовь зачастую превращается в привычку, а совесть души, какой рождается, такой и умирает.
Она отвернулась и пошла к стойке, бросив.
— Не приходите больше в бусугарню. Зачем прошлое тревожить.
— Да, да. Не приходите.
Мужчина встал, не выпив воду, и вышел. Дорогой он думал, так как же быть, когда сталкиваются красота, любовь и совесть души.
— Всё тоже самое, — сказал он. — Депо, каракуба, летний клуб, зимний, сиреневый парк. Перестройка никак не изменила посёлок.
Мужчина поднялся по ступенькам в здание, открыл, вошёл. Выбрав столик возле открытого окна, в которое влетал лёгкий ветер присел. Помещение пустовало, за стойкой, уставленной водочными и пивными напитками никого не было.
— Здесь кто-то есть, — крикнул он.
Шторка в подсобке отдёрнулась и вышла женщина тоже лет пятидесяти-шестидесяти. Она была без макияжа, но он и не нужен был ей. Лицо поражало естественной красотой. Чёрные, не выщипанные брови, припухшие, слегка подведённые губы, лёгкий румянец, красивая грудь, не раздутая.
Он мельком взглянул на неё и бросил: газированной воды, потом положил руки на стол, на руки голову, закрыл глаза.
— А может пива, — сказала женщина. — На улице жара. Охладитесь.
— Нет, — ответил мужчина, не поднимая голову. — Я и так пьяный от дороги.
— А откуда едете?
— Из Москвы. Тысячу вёрст за рулём один. Устал.
Женщина, пристально посмотрев на его поседевшую голову с чёрной полосой на правой стороне, протянула руку, словно хотела погладить, но отдёрнула и ушла. Мужчина потёр висками ладони и, подняв голову, осмотрелся.
— И внутри то же самое: столики, стулья, сильно отдает перегаром, сигаретным дымом, мужики накачиваются, а сирень цветёт.
Женина вернулась, поставила бутылку на стол, постояла, а потом решилась и уселась напротив него.
— Вода сильно холодная, — сказала она, — не пейте разом, а то заболеете.
— Всё может быть, но Вы так беспокоитесь за меня, как будто я Ваш хороший знакомый.
— А Вы не ошиблись. Знакомы Вы мне, — она выдержала паузу. — Вон и чёрная полоса на голове. Знакомы, Виктор Степанович. Даже очень.
Мужчина, резко оторвав голову от стола, удивленно посмотрел на женщину.
— Светлана ты? — протянул он, голос занервничал, лицо покраснело.
— Я Виктор Степанович. Сначала не узнали, а теперь узнали. Помните? Или забыли?
— Мистика, — бросил он. — Это в голове моей от дальней дроги непорядок. Или ты действительно существуешь и сидишь напротив меня?
— Никакой мистики.
Поведение мужчины было очень нервным. Он вскакивал, садился, кружил возле столика, словно что-то искал.
— Это сколько же лет мы не виделись?
— Давно, Виктор Степанович, очень давно. Сирень уже в тридцатый или сороковой год цветёт. А не виделись мы с тех пор, когда Вы уехали в Москву. А вернее...
— Не нужно Светлана, не нужно. Ты ничего не знаешь и не поймешь меня. Лучше поговорим о другом.
— Ну, нет. Виктор Степанович. Если уж начали об этом, нужно и продолжать.
— Да понимаешь ты, что я ошарашен, сбит с толку, столько лет не виделись.
— Но то, о чём я думала все эти годы скажу.
— Да прошло оно, прошло.
— Нет, — твёрдо сказала женщина. —Любила я Вас, Виктор Степанович, ох, как любила.
— Добить хочешь? Хорошо говори. Только скажи мне: ты замужем.
— Нет.
— А почему? Самая красивая женщина в посёлке.
— Красота, красотой, а любовь, любовью. Помните, как мы в степь с Вами ходили, полынь мяли, в балку «Глубокую» за ландышами и подснежниками. С родничка воду пили. Вы учили меня рогатки мастерить, самопалы делать и стрелять из них, — её голос становился жестким. — Вспомните, что обещали.
— Детьми были, Свет. Детьми.
— Да только не по-детски вели себя. Как Вы говорили, — её голос нарастал, — что после школы поженимся, а как уехали в Москву, так и забыли. Сколько я Вам не писала не отвечали. Собиралась в Москву ехать. Да родители запретили: не стыдись. Помните?
— Было, было, — забормотал он, отворачиваясь от её горящего взгляда. — Я не мог на тебе жениться.
— Это почему же. Я провинциалка, а в Москве москвички. Городские.
— Не поймешь ты меня. Не в этом причина.
— Это почему же не пойму. Попробуйте.
— Познакомился с одной девушкой, она врачом была, я лежал в госпитале, операцию делали. Что греха таить, соблазнил её, а бросить совесть не позволила. Мучился. Не любил, а уйти от неё так и не смог. Несколько раз собирался, а как посмотрю в её глаза, а в них: не мучь свою душу, уходи, а душа мучилась совестью, и моё решение пропадало. Рвался я к тебе. Верь. Рвался, а из-за глаз не смог. Совесть души. — Он замолчал. — Что об этом говорить. А почему ты не вышла замуж? Ведь за тебя все поселковые мужики гурьбой ходили.
— Да все. Я уже говорила Вам. Любила я Вас, Виктор Степанович. Минуты не было, чтоб я о Вас не вспоминала. Всех гнала. Одна.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что никто кроме Вас мне не нужен был, а Вы меня бросили.
— И ты все эти годы? Одна? Но это невозможно! — нервно бросил он.
— Кому-то невозможно, а мне оказалось возможным.
— Одна? С тех пор и до сих одна?
— Да. Все годы. — Она помолчала. Смела крошки со стола в ладонь. — Пейте воду Виктор Степанович, она уже в норме.
— Неправильно я поступил с тобой. Грубо. Прости.
— Не нам судить Виктор Степанович. — Красота — красотой, любовь — любовью. а совесть — совестью. Красота со временем старится, любовь зачастую превращается в привычку, а совесть души, какой рождается, такой и умирает.
Она отвернулась и пошла к стойке, бросив.
— Не приходите больше в бусугарню. Зачем прошлое тревожить.
— Да, да. Не приходите.
Мужчина встал, не выпив воду, и вышел. Дорогой он думал, так как же быть, когда сталкиваются красота, любовь и совесть души.