Из записок. Алтай
Самое приятное и бесполезное дело — перебирать воспоминания.
Лучше уж альбом фотографий полистать.
Но вот который день занимаюсь тем, что открываю каталоги памяти, вытаскиваю оттуда картинки, встряхиваю и развешиваю вокруг. Перебираю не электронные, а эмоциональные отпечатки.
И с изумлением обнаруживаю, что буквально для каждого любимого кусочка Горного Алтая в памяти сложилась картинка. Символ. Почти что бренд, эмблема. То, что намертво врезалось во все органы чувств и уже не вытравится ни разлукой, ни временем, ни глобальным наступлением туристической индустрии.
Штучный спутник
Ущелье реки Чулышман — это луна.
Она здесь рыжая, лоснящаяся, как домашнее сливочное масло, одновременно уютно-домашняя и загадочно-древняя. Но главное, она не поднимается потихоньку на небо, как в других местах, как положено приличной воспитанной луне — нет, она буквально выпрыгивает из-за края каньона. Стремительно, резко, мгновенно превращая темную долину в призрачный потусторонний мир, залитый чуть дрожащим серебряным маревом.
Иголки собирать, как говорится в известной присказке, при здешней луне я не пробовала. Наверное, все-таки затруднительно будет. А вот катамаран штопала — здоровенной сапожной иглой, накладывая крупные стежки на чехол для баллона: света вполне хватало, даже пальцы почти не исколола.
Приятели-водники заканчивали сплав по Чулышману и безбожно опаздывали к точке рандеву, назначенной на южном берегу Телецкого озера. До стоянки в устье Чульчи, где мы и встретились, они добрались почти в сумерках, а пройти последние в нижнем течении речные пороги — Туданский и Итыкайские шиверы — решили с рассветом; соответственно, все сборы и починки пришлись на ночь. Парни ставили заплатки на гидрокостюмы, пересмеивались, машинально разминали кисти рук и предплечья: ворочать в бешеном потоке груженый катамаран — еще то удовольствие. Вокруг костра сушилось снаряжение, почти загораживая огонь; так что я сидела, повернувшись лицом к полной луне, штопала разодранный в клочья бок чехла и думала о том, сплав по Чулышману — шестая, высшая категория сложности в градации спортивного водного туризма.
Безумству храбрых...
Так вот, о луне над Чулышманом. Она выпрыгивает на небо и почти сразу, словно опомнившись, — ой, и куда это я разогналась?! — зависает, едва касаясь графичных ночных скал. Кажется в этот момент огромной, как спутники иных планет в фантастических фильмах, заслоняющие четверть горизонта. А дальше уже неспешно, солидно, размеренно движется вверх, уменьшаясь до привычных размеров, но все равно остается рыжей, толстой и сияющей.
«Уверяю вас, что астрономы ошибаются: у Земли есть еще один спутник, совершенно отдельный, штучный, абсолютно непохожий на то, что светит на земли, лежащие вне здешних пределов...» Так сказал когда-то журналист, писатель и автор волшебных туристских песен Юрий Визбор о горнолыжном курорте «Чегет» в Приэльбрусье. Не буду ничего придумывать, просто эхом повторю слово в слово — о долине Чулышмана в Горном Алтае.
Ушедшие с ветром
Скалы Калбак-Таш на 723-м километре Чуйского тракта — это ветер.
Намеренно не говорю «святилище Калбак-Таш», как принято сейчас во всех рекламно-экскурсионных проспектах, потому что... да не привыкла, вот и все. Потому что до сих пор помню, как холодил ладони черный камень, облитый дождем, как пальцы ощущали шершавость бороздок, очертивших силуэт бегущего оленя. Как в кожу впивались мелкие камушки, когда я опускалась на колени и отводила травяные стебли, мешающие рассмотреть рисунок неведомого зверя-птицы. Как впервые таращился на меня круглый глаз чудовища, сползающего с вершины валуна: тигр не тигр, дракон не дракон...
А вокруг шелестел ветер, колыхал подсохшую от жары траву, дышал прохладой близкой Чуи. И термин «древнее святилище» еще покоился в глубинах никому особо не интересных научных статей, и в далеком будущем были натянутые перед петроглифами веревки на колышках — смотри, но не трогай, — и перегороженный юртой-кассой вход на тропу, и аляповатые каменные туры, невесть зачем сложенные возле бома. А здесь и сейчас только ветер, бегущие облака и стук камешков, скатывающихся из-под ног.
Странно, но не только на Калбак-Таше — везде, где происходили встречи «сегодня» и «давным-давно», меня преследовал ветер. На безжизненных, выпотрошенных дочиста каменных кругах Пазырыкских курганов он закручивал миниатюрные пыльные смерчики, трепал полы распахнутой ветровки, подхватывал и уносил пустые ненужные слова: «Первые раскопки на Пазырыке начались...» На прожаренных солнцем террасах над рекой Чуей ветер ждал, пока я устану пробираться сквозь густой, как мед, янтарный воздух и остановлюсь возле заросшей травой каменной оградки — чтобы тут же обвиться вокруг ног, захолодить вспотевший затылок, невесомо скользнуть по щеке. В Курайской степи, в Чуйской степи, в Уймонской долине, в ущелье Чулышмана — всюду, где земля древнего Алтая хранит память об ушедших временах и народах, моим спутником был ветер.
Археологические памятники не зрелищны. Мало кто, кроме фанатов-археологов, способен впечатлиться сложенными друг на друга валунами, торчащими по берегам рек каменными столбиками. Да даже и наскальными рисунками. Древность растеряла свою яркость и мощь, превратилась в выветренный сланец, в непонятные насечки на скалах.
Неправда.
Не туда смотрим.
Те, кто ушел вместе с ветром за минувшие тысячелетия, воплотились не в курганах и каменных стелах. Поколения, народности, расы растворились в окружающем мире. Стали звоном рек и грохотом водопадов. Летящими облаками и выгнутыми арками радуг. Золотыми зеркалами озер на рассвете и стволами лиственниц, пылающих в закатном огне. Все, что мы видим вокруг — память о том, что было до нас. И наследие, которое останется пришедшим после.