«Узри коня бледного», 1964

Через горный хребет от родной Гишпании, через двадцать лет после окончания гражданской войны, изгнанный вместе со своей армией после унизительного разгрома, проживает в приграничном французском селении непримиримый и лютый коммуняка, легенда республиканского сопротивления.

Можно сказать, не проживает, а прозябает: все решающие битвы позади, на столе бутылка вина и портрет старухи матери, на физиономии щетина, на душе пустота и никаких планов впереди.

Персонажа зовут АРТИГЕС. Нечто не то чтобы гишпанское — героически-античное слышится в этом имени. Геркулес, Ахиллес, Артигес. Напялил пилос, схватил ксифос и давай разить окружающее.

Однако товарищ Артигес не разит. Он придавлен поражением. Он устал.

Но вот является к нему, перейдя через границу, мальчоночка, даром, что дохленький и в шортиках, но настойчивый и целеустремлённый. И напоминает, что этот самый герой сопротивления должен УБИТЬ ВИНЬОЛАСА. Поганого полицейского, франкистского пса, который уничтожил мальчонкина отца, не выдавшего Артигеса несмотря на пытки.

Параллельно Артигесу дают знать, что мать его, оставшаяся в Испании, лежит при смерти. Она действительно при смерти, и испытанный враг Виньолас готов этим воспользоваться. Он ожидает, что старый анархист перейдёт границу, чтобы повидать маму в последний раз, и готовит засаду.

Мать же умирает раньше, чем Виньоласу нужно. Исповедоваться на смертном одре она не желает. Она, как и сын, неверующая. И вместо исповеди наказывает молодому священнику сообщить Артигесу, чтобы тот ни в коем случае не приходил, потому что здесь готовится и его, артигесова смерть. Благо священник скоро будет во Франции, в Лурде, вместе с другими паломниками, и сможет с Артигесом связаться.

Политика священнику чужда и отвратительна: он помнит, что в детстве, во время гражданской, какие-то люди убили его отца. Ему неизвестно, франкисты они были или республиканцы. Зато хорошо ведомо отчаяние от людского скотства и стремление сбежать от ошибочно именуемой скотскою, а на самом деле, именно человеческой жестокости, в неземные господни выси.

Ещё он знает, что ближний не должен уничтожать ближнего. А ещё — что Артигес старый враг церкви и экспроприатор её имущества. Однако нужно теперь решать, как поступать с этим Артигесом и собственной совестью.

О дальнейших событиях фильма я молчок, это будет уже бесстыдная спойлеризация. Но уже по завязке вы можете судить, какие грандиозные вопросы поднимает это произведение. Война и мир. Любовь и ненависть. Духовное и земное. Национальное и социальное. Вера и неверие. Отмщение и изгнание. Обречённость в битве и обречённость на битву.

И будьте уверены, эти великие горькие вопросы ставятся с исключительным метафизическим достоинством. С должными спокойствием и ненавязчивостью, чтобы зритель сам, никем не ведОмый и не подталкиваемый, попытался дать на них ответ. Кино и заканчивается вопросом, вот так прямо на камеру заданным. Кто-то ответит, кто-то промолчит в раздумьях.

А нуте-ка найдите мне что-нибудь подобное в современных фильмах, про человека-росомаху или страдания юного трансгендера.

В основании действа лежит совершенно уникальный, магический треугольник матёрых актёрищ: Грегори Пек — Артигес, Омар Шариф — священник Франсиско, Энтони Куинн — Виньолас, чёрт его дери. Твердокаменные Артигес и Виньолас, два судьбинных антипода, между ними больше чем граница — пропасть, наполненная гневом, над которой парит, кучерявый и смятенный, молоденький черноглазый попик.

Господа, это такие мастодонты, такая синергия, что не верится даже. Такое действительно невозможно снять в наши дни, господа. Пек, конечно, ведущий в этой тройке, удивительно, как он, с его миловидным игрушечным фейсом, наглядно преобразился в закоренелого упрямого вояку. Куинн здесь совсем не Зорба, но образцовый антагонист. Ну и Шариф, конечно же, тьма кромешная скорби о несовершенстве мира сего — в уже помянутых чёрных его очах.

А может быть, эти трое ортогональны, ортонормированы, на них натягивается пространство, в координатной системе трагедии они как ежово торчащие векторы i, j, k.

Оператор понимает, что всё держится на троих, и даёт часто их крупные планы. Сквозь угрюмые, трагические гримасы лиц, плотно сжатые губы, глазную влагу, складки морщин пробиваются ОНИ — вечные вопросы, прорастают то ли как одуванчики, то ли как полынь, а может, тяжкими виноградными гроздьями повисают с окутавших экран ветвей.

Развязка, которую я уже пообещал не спойлерить, достоверна, естественна и непритязательна. Думаю, многих она разочарует этим. Я же думаю, что именно в её простоте и заключён высший градус трагизма.

Такое кино, полузабытое нынче, несмотря на исключительный звёздный ансамбль. Что забыто — неудивительно: на непонимание и забвение более чем часто обрекается самое лучшее и самое подлинное.

Но вот мы же вспомнили.