Чудаковатый гений эпатажа
Шутливое эссе-рецензия на (пока) неопубликованную книгу Шварца Чорного «Я, вышеподписавшизя в этом…»
Есть же такие… Не видно не слышно. Пишут что-то. Работают где-то. Потом — бац! Шлют условному редактору свою свеженаписанную книгу и…
Но давайте сначала.
«Условный редактор» — это я. Здравствуйте.
Перелопачивая тыщи (перегнул, конечно) — сотни (перегнул) — десятки присланных текстов, порой замыливается глаз. Пропуская мимо зрения вполне достойные вещи. Для этого и существуют редакции, — чтобы присланное оценивал не один, а несколько специалистов.
Так и тут.
Ну, посудите сами, что это такое:
Не похож я на Я-кута.
Ни цветом кожи. Ни лицом.
Нет. Нет.
И всё-таки, Паскуда.
Я многим стал из них
Отцом.
Или:
Я был развратен в детстве, это верно,
Как верно то, что был я златокудр.
Мне в детстве говорили много скверны,
И в частности, что я не скиф, а курд…
Или:
Как мартышкам живётся без папы?
Спросили однажды мартышек —
Мартышки на пап любят какать,
И пукать без передышки.
Ну понятно, я тут же выбросил эти «золотые» вирши в корзину и принялся за следующего. Но…
Есть у нас в редакции некий Порфирий Викентьевич Амбарцумян. Бессарабский армянин с еврейскими корнями. Вы его не знаете, он ещё с Пушкиным в «Современнике» работал.
Он вдруг как заорёт:
— Ты кого выбросил?
— Кого? — спрашиваю.
— Ты гения выбросил!
— Кто, я? — не понял я.
— Да-да… — негодовал Амбарцумян. — Если впредь будешь так разбрасываться подобными вещами, Россия останется без поэзии, — воздел он руки. — И без литературы, — добавил.
Я притворился дурачком и спросил по-дурацки:
— А что там гениального?
Он посмотрел на меня как на больного из Кащенко.
И гордо зачитал (трубным гласом)…
*
Шварц Чорный. Трагедия «Моцарт и Сальери»
Акт 1
(Моцарт бегает по сцене и увертывается от нападающих на него страусов. Страусы шипят и извиваются…)
Моцарт: Сальери! Прекратите свои глупые шутки! Мне не до страусов…
(Входит Сальери)
Сальери (уворачиваясь от страусов): Герр Моцарт! Что это вам взбрело в голову?!
Моцарт (отбиваясь рояльными педалями от наседающих птиц): На помощь! Помогите! Кто-нибудь!!!
(Входит Катарин)
Катарин (уворачиваясь от страусов): Опять Сальери со своими страусами!
(Кидает в страусов амбарным замком. Слышен стон рухнувшего рояля.)
Сальери (подвывая от ужаса): Моцарт! Посмотрите!! Тень вашего отца!!!
Тень отца Моцарта (уворачиваясь от страусов): Моцарт! Я пришёл за тобой!!!
(Бросается на Моцарта)
Моцарт (уворачиваясь от страусов и тени своего отца): На помощь! Помогите! Кто-нибудь!!!
(Умирает весь в крови)
Катарин (пронзительно): Вольфганг! Не умирай!!!
(Начинает душить Сальери. На заднем плане страусы яростно добивают преступную тень отца Моцарта. Она страшно кричит.)
Сальери (философски): Сие же уже было…
(Падает на задушенную Катарин)
Занавес. Подготовка ко второму акту.
*
— А ведь действительно… — недоумённо сказал я. — Ну-ка, ну-ка… — и взял помятые листы.
Стал читать вслух:
Вот старушка себе идёт…
Вжик-вжик, вжик-вжик,
Всё идёт и идёт и идёт и идёт и идёт и идёт и идёт и идёт…
Царствие ей небесное,
Счастья никак не найдёт
Так вот и мы все умрем когда-нибудь…
Потом ещё:
Седеет к октябрю сова — седеют когти Пушкина.
Как известно, в детстве у А. С. Пушкина была заячья губа. Ещё учась в лицее, А. С. Пушкин получил прозвище «заяц». Поэтому зайцев Александр Сергеевич откровенно не любил, о зайцах поэм и стихотворений не складывал, хотя иногда очень хотелось. Зато много А. С. Пушкин писал о хомяках да тушканчиках, и до того порой увлекался этой темой, что даже забывал о своей беде и прямо так и подписывался в конце: «Зайцев А. С.».
О чём впоследствии сожалел.
*
— Да, действительно… — я начал что-то понимать. Что — ещё не понял. Но уже начал.
Читаю дальше:
Красный туман пришёл на юг —
Сезон охоты на людей.
В мир опустился Гамаюн —
И третий день.
Небо разбилось на куски —
И чьи-то грустные черты
Тенью упали на пески,
В песках застыв.
Илли лама савахфани,
Илли лама савахфани,
Илли лама савахфани…
— Боже мой! А ведь пред нами Некто… — снизу вверх посмотрел я на Порфирия Викентьевича.
— Да, — сказал он, устало грохнувшись в кресло.
— Наконец-то, — сказали мы в унисон.
Шварц Чорный
Я о любви поэмы слагал,
Я пел о любви,
Я в вечных долгах —
Сидел, деньгами соря без меры,
Купаясь в жемчугах…
Не для себя — любя, воровал,
Я в тюрьмах провёл
Не год и не два —
Полжизни я по делянам лямку
Тянул, лес клал вповал.
Я был герой-любовник,
И мне было дано.
Светский менять двубортник
На зоны мир блатной.
А выйдя на волю — я рвал эти пасти,
Презлым отплатившие мне за добро,
Любовь облажавшие… и всё опасней,
Я делался… Так вот и стал я вором…