Кош

 

– Потому что главное – не опыт переживания, когда ты бесконечно чувствуешь заново, дышишь почти всегда одним и тем же воздухом, а опыт осознания! Что ты понял, что уяснил для себя! Выводы, которые сделал! Ценности, которые обрёл! И вот потом уже – всё это, как звёздная карта, как путь по жизни и новый взгляд на встреченных на этом пути! Всё, закругляемся, ребята!

Тусовке в частном домике надо бы разбредаться – Ане спать пора, завтра экзамен. Поднявшись на цыпочки, она целует Евгения, склонившегося над ней, в ложбинку меж бровей. И уходит. Остановись же, всё не так! Всё опять не так! Но она уходит к лестнице на второй этаж.

– Постой, Жень! Ты же поедешь в Белую Степь? Может, на пару машину поймаем? Отлично!

Позёмка. Позёмка и яростные порывы ветра, броски в глаза льдистой кашицей.

– Евгений, очень приятно. А это – Паша Паж. Всё Паш да Паш, вот и сложилось прозвище.

– Ладно хоть не Пашня. А то ведь так припечатать могут, вовек не отмоешься. Эту журналистку, которая у тебя интервью сегодня брала, знаешь же, как прозвали? Мантикора!

Весь вечер – джин-тоник вскладчину, вот и не чувствуется холод, вот и эти две долговязые фигуры в буранной круговерти то пятятся, то бочком-бочком против ветра, то останавливаются покурить, зажигая сигареты под отворотом курток «Полюс» с огроменными капюшонами, в них и кричат друг другу, смеясь над непогодой.

Да знаю я эту басню! Пришли на первую встречу подобия рок-клуба девчонки с дерзким пирсингом. «Как зовут? А тебя? Юля? Есть у нас одна Юля, хватит! Будешь Мантикора! Потому что я так сказала!» – это Юля ДДТ, окрестившая новенькую, Юля, фанатка Шевчука настолько, что… Кхм-кхм. Да мне что за дело – слухи! Мне неприятно пересказывать, и всё.

– А к тебе, Женёк, до сих пор ни одна кликуха не прилипла, как так?

Не знаю, идём, до Новой Победы три дома, а там, может, и на последний автобус успеем!

Им направо. Если стоять, как и они, на «Авиамоторной». А левее – поворот с «Аэробусной». Вот оттуда-то и вывалила толпёшка. Расхристанная, куртки и шубы нараспашку, женский хохот, бутылки в руках, и кто-то уже спотыкается и шарахается об ограду вполне деревенских таких домиков.

Выкл. Раз – и нет. Ветер «выкл». И над шелестом почти осевших под ноги снежинок голоса весёлой компании: «Всё, до Новой сами дойдут, братухи. Назад, домой!» Врезаясь в заборчики, обтирая доски и сетки, высокий, плечистый в светло-коричневой шубище… Он, ещё пара простоволосеньких в приталенных шубках со сползающими с воротов белоснежными шалями, и трое глотавших уже из горла и оравших на безмолвную улицу что-то вроде «Весь мир идёт на меня войной»…

Паж от гнева только что не топнул:

– А знаешь, я иногда жалею, что Цой всё популярнее становится. И такие вот его горлопанят.

Евгений пожал плечами:

– Может! Может, и его этим очерняют. А может, себя самих. Всё равно что по главной улице в трусах, но с иконой… Стой! Если они тоже на остановку, то не пойдём. Перестраховаться не помешает.

«Шуба» встал ровно на месте, запрокинул голову в кристально сияющее обсидиановое небо, ткнул пальцем в Пояс Ориона и заметил справа от дороги две фигуры, пыхтевшие дымком из-под непроглядных, обшитых мехом накидонов. «Не похожи на братву», – прокашлял, пошатнулся и замахал длиннющими рукавами, пытаясь устоять. Пятеро провожатых переглянулись, самый молодой прошептал: «Сейчас, или больше шанса не будет! Бежим!» И правда, чуть ли не бегом пустились в сторону Новой Победы. «Как… Почему… Бросаете… Вы? Вы?!» – прокрутил «Шуба» непослушным языком, уже падая. Что-то противно хрустнуло и пискнуло в затылке. «Кто? Кто посмел меня заказать? – попытался прокричать. – Кошелев я! Я – Кошелев!» Но в чёрной прозрачности прошипелись только звуки «Ко-шель».

– Кошель! – Паж вцепился другу в плечо. – Кошель, Женя, Кошель!

– Да, я тоже слышал. Сейчас найдем его кошелёк!

– Ты вообще, о чём? Ты не знаешь, кто такой Кошель? – но это было излишне. Евгений уже тряс упавшего за плечо:

– Вы ударились? Встать можете? – и на стон «убью-у-у-у… Коше-е-ель» ответил:

– Да вот же он, вот, под коленом у вас! Ну-ну, не надо меня отшвыривать, ну хорошо, берите сами!

– Пасипа! – просипела бесформенная куча кожи и меха.

– Паш, ты чего? – Женя откинул тканевый полог с глаз, глянул на стоявшую рядом фигуру, прижавшую ладонь к сердцу. – Ты теперь пионер? Клянёшься в верности?

– А? Бумажник его нашелся? Вот и отлично! Что делать хочешь? – Паж вертелся, оглядываясь по сторонам, выбежал на дорогу, будто пытаясь заглянуть за поворот. Ни-ко-го-шень-ки. – Тихо!

Сказал и замер, воткнув палец небесному охотнику в плечо:

– Мёртво, представляешь?

Женя тряс лежавшего:

– Нельзя вам тут валяться на таком холоде! Вижу, что шуба. Так вы бы запахнулись хоть!

– Заячий тулупчик, – пробормотал Паша, уже подошедший, но не касающийся, хотя Евгений, подхватив пьяного под плечо, бубнил: «Поднимайтесь… Поднимайтесь… Помогай, не стой!»

– Заячий тулупчик, говорю. Только вот не помню, откуда это. Извините Бога ради, как вас? Лев? Лев?!

– Лев. Вам ждать на морозе, или скорее в тепло? А живёте вы где? Паж, давай, выполняй свою обязанность, приподнимай под то плечо и потащили.

– Нет! – рявкнул Кошелев и озлобился: – Хамит!

Евгений тащил тушу, стиснув зубы и проклиная рокерскую худобу и легковесность – пьяный так и норовил завалиться на него боком, сбить с ног.

Павел молчал.

Женёк каким-то внутренним вниманием услышал себя со стороны – тараторил и балаболил, уговаривая обессилевшего потерпеть, не отключаться, нет, дети не ждут, нет детей? Жаль, наверное, жаль, хотя, если подумать, не падать, не падать!

Вдруг Женю затрясло – и морозище, и перетаскивать этого шубейного, еле движемся, до Турецкой почти квартал… Схватив себя за запястье, сжав до боли:

– А вы служили, Лев? Были в армии? Даже в Аф-га-не? Встать, солдат! Духи появятся в любой момент!

Кошелев зашатался, раскинув руки, балансируя. Шатался, но устоял.

Из тьмы выехал «коробок».

Кошелев положил этому сопливому нахалу левую на плечо, правой выудил из кармана «Мальборо», а вот и блеснула в лунном луче позолоченная «Зиппо», клик!

Коробок притормаживал, притормаживал, подкатывался, шурша шинами, полуоткрылось окошко водителя…

– Доброй ночи, здравствуйте, мы папу из гостей домой ведем, нам вот до Турецкой пару минут осталось, и там наш дом! – проулыбался Евгений Дождин, студент пятого курса, будущий программист, а пока гитарист-почти-виртуоз. Да. Как Сальери. Музыка, разъятая на числа.

Окошко медленно прикрылось, и с нарастающим шумом двигателя патрульная машина укатила прочь от лужиц лунного света.

– Что-то на ментов они не очень похожи, – прошептал Паж.

– Спасибо, друг! – Кошелев с размаху хлобыстнул ладонищей по пальцам очкарику с зачехлённой гитарой за спиной. Женёк поморщился, но сказать ничего не успел, потому что:

– Вон, меня встречать бегут. Всё, пацаны, найду вас, если что! Но ты учти – хамишь старшим, хамишь!

Шагали по Турецкой в центр, к рынку и автобусному кольцу, шагали молча. Впрочем:

– Что ты там про тулуп, я не понял? – но всё равно Евгений думал, приехать завтра на Аннушкин экзамен, чтобы знала – он здесь, рядом? Да, думал о чём-то своём. А, вот:

– У меня в школе было прозвище. Было. Сальери. Не мог запомнить, на какой линии какая нота. В цифры их переписывал.

– Понятно, – пробормотал Паж. – Всё равно, это тебе не прислужка какой-то… Да и чёрт с ними, с кликухами. Иногда не поймёшь, за что дают…

 

***

Она бросилась Женьку на шею и целовала, размазывая в пятна слёзы, тушь и помаду.

– Что случилось? – отстранился он.

В рекреации, на виду у всех здесь и идущих в холле?

– Ты читал утреннюю газету? Нет?! На!

«7 января 1995 года. Около полуночи на остановке «Авиамоторная», что на проспекте Новой Победы, были застрелены из автоматического оружия с глушителем трое мужчин и две женщины. Неподалеку был брошен кошелек. В нем нашли тридцать монеток. Один из жителей многоквартирного дома рядом с остановкой утверждает, что стреляли из машины милиции с выключенными мигалками. Из неофициальных источников известно, что убитые входили в близкий круг общения авторитетного предпринимателя Кошелева».

Сальери подтолкнул вечно соскальзывающие очки. Оглядел гомонящих студентов.

– Ну всё, ласточка, давай на экзамен, давай! А то потом скажут – вот человек, который не знал! Не надо нам такого счастья.

Я буду знать.

Я буду.

Я.

 

Rising Sun

 

Дом на «Авиамоторной» довольно быстро прославился как «Дом восходящего солнца» – здесь были и ударная установка, и микшеры, пара усилков и комбиков для гитар, микрофоны; была просторная кухня, гости приносили, у кого на что хватало стипендии; и да, пентхаус – второй этаж, где зависали иногда на два-три дня влюблённые, – а у детей солнца и цветов любовь частенько бывала внезапной и непредсказуемой…

Аня подошла, тронула за кончик носа, и… Чуть приподнявшись на носочках, плавно опустила бёдра на его колени. В голову вдарил фонтан, залил всё, виски распирало. Евгений задышал тяжело, впитывая запах каштановых волос, запах ее выдохов, приливших к его глазам. Их руки дрожали, но! Это всё. Больше ничего. Она всё отводила голову при приближении поцелуя.

– Не сегодня! Сегодня мы призываем дождь нот в пустыню, не забыл? – прошептала, коснувшись его третьего глаза мраморным лобиком. – Ну ты гитару расчехлишь?

Ударник уже ждал, проверяя звук свеженатянутого пластика на «бочке», педаль работала, пом-пом-пом, пом-пом… Хлопал китовым хвостом бас. Аня подстроила на микшере ручки-крутилки канала для микрофона, напевая то тише, то чуть громче.

Евгений подключил шнур. Гнездо-мама, штекер-папа, педаль коробочки с эффектами. Тронул струну. Трон!ул…

 

***

– Как хочешь эту вещь назвать? – Манти высвободилась от настырных объятий даже ей мало известного тусовщика, записала ещё что-то в блокнот и замерла, ожидая, ожидая, ожидая…

– «Трон света».

– Зря, – засобиралась, складывая девичьи причиндалы в рюкзак. – Сейчас в Европе в моде мелодичный блэк-метал. Ты бы всех заткнул за ремни с клёпками. Чем? Да своей техникой исполнения и гармониями. Был бы героем нашего времени – провинциальный виртуоз, прорвавшийся за кордон. А так… Очередной светлячок.

– Не слушай её! – скривился басист со странной фамилией Млодых, дождавшись, пока точёная фигурка журналистки проплывёт за окнами и исчезнет за бахнувшей железной створкой ворот. – Надо быть собой! Всегда!

– Мне это непонятно, и не хочу понимать, – Евгений проверил записную книжку – что ещё в планах на вечер? – Сегодня я дежурю?

Млодых покопался в органайзере:

– Ты. Извини, но напомню ещё раз: Сергеичу, соседу моему, больше никаких напитков и закусок в долг, и что бы он там ни заливал про «шины Млодыху заложил», не верь! Хватит дармоедов кормить.

Вместо объятий на прощание крепко погладил Аню по плечу, словно сбрасывая невидимый груз…

 

***

...А дежурил в магазине Млодыха «Агата-Сармат» ночным директором, отпугивая желавших попробовать замки на прочность, привлекая засидевшихся с гостями вплоть до самого утра, до приезда машины со свежей выпечкой. Бабушки подтягивались за хлебом и булками к открытию, к теплым хрустким корочкам…

Но это будет вслед за солнцем, рыжим зрачком, а сейчас микрорайон почти весь укладывается спать, только отъявленные полуночники постукивают в окошко непрошибаемой двери: «Спрайт», сахарок, «Кэмел», а вот «Примы» пять пачек, вот банку кофе «Гранд», и вот «Привет, не спишь?»

Вика Безжарова. Миниатюрная, словно из алебастра высеченная, с озёрами чуть раскосых глазищ. Кто-то пустил слух, что голубых кровей девочка теперь, и без того считавшаяся странной, стала восприниматься совсем того, из иномирья.

Она приходила в третий раз, с громадной акустической гитарой, напевала тончайшим голоском романсы, что-то из Вертинского. Женя, подключив гитару к переносному магнитофону, импровизировал, иногда подсказывал мелодией соло, как лучше выстроить вокальную партию.

– Ты первый не кидаешься тащить меня в постель, – тлел огонёк дамских сигареток.

– Если откровенно – не отказался бы, – подливал «Изабеллу» из пакета.

– Пить из одного бокала – в этом что-то есть. Вставлю в песню, ты не против? – приглушённый перебор струн.

– Как хочешь!

– Как я хочу… Спасибо, щедрый подарок! – а ему сводило тело судорогой: впитывать изливы её фигуры и лёгкую истому лица.

– Быть собой? – прошептал неслышно. – И взять её, сломав своей искренностью её доверие? Владеть собой и не распускаться – а это не от себя ли? Как вы объясните противоречие, мистер Млодых?

Млодых, тёзка, выслушав наутро, сдерживал улыбку, но вдруг прорвалось:

– Ну лопух же ты, лопух! Ничего в бабах не понимаешь!

– То-то и оно, что она не баба! Да тронуть её – всё равно что ребёнка обидеть!

Утро, утро, а в ночь... Она ведь осталась ночевать, и Женя слышал в темноте отчаянный стук её сердца, словно уже в клетку груди билось – тук-тук. И что-то стронуло его с места, сел, закурил и осторожно погладил почти ребёнка по головушке. Чуть не засмеялся – она мгновенно провалилась в сон и что-то виновато бубнила, словно оправдываясь…

Млодых попытался приказать ему прийти. Ха. Ну попытка не пытка. Пригласил. Пригласил попить водки и поговорить по душам. Словно кто-то шепнул: «Отказ – к войне. Оно тебе надо?»

 

***

Пришёл и пил. Пил и говорили. Говорилось, например:

– Ты хочешь готовить концертную программу, а я устал, устал зависеть от раздолбаев! То на репетиции не ходят, то в день выступления не являются аппарат грузить для перевозки, то вдруг денег нет за аренду базы платить! Хватит этого псевдорокового нищенства! – и Млодых, раздавив один окурок, принимался за новую сигарету, накачиваясь, нагнетая…

– Ты против этого состава группы или хочешь финансирование искать?

– Да! Поедем к хозяину сети «Сармат». Если поможет с записью на студии – даёшь музыку! Нет? К чёрту всё тогда!

Что-то стронулось вокруг, в ушах зазвенело, мир поплыл. Млодых жестами отчаянно пояснял план. Дождин словно увидел его в первый раз, и какие-то невидимые нити вдруг проступили на лице, будто нервы обнажились, и Дождин:

– А вот сейчас и выясним, кто тут на самом деле Сальери! Слушай, Млод, а может, проблема вся во мне?

Тёзка прямо хохотал, ладонями стирая со щёк и век слёзы. И вдруг! По столу грох!

– Хорошо, день откровений – так пусть! Let it be, и никак иначе!

Он кричал, размахивая руками и бешено топая правой ногой, будто Дождина раздавить пытался:

– Ты убийца! Ты убиваешь во мне музыканта! Я думал – я Гитарист, Композитор, с больших букв всё, а тут ты! Дождин, Дождин, Дождин, Дождин зимой и летом одним цветом, Виртуоз Всея Ори! Чего глаза вытаращил? Как мне-то быть! Как мне жить дальше?

Евгений помахал перед глазами, разгоняя роившиеся чёрные пятна, и по столу сам – хлоп!

– Ты талантливый организатор! Сколько концертов провёл! А запись ребятам выбивал! Да, ты шило в… в этой… в заднице, извини! Тебе бы концертное агентство открыть. Продюсером стать. Это твоё! А музыка…

– Ну вот и всё! А про музыку забудь? Припечатал!

– Не-е-е… Музыка либо с тобой, как лучший друг, либо так! Хоббо-боббо! Всё, хорош психовать! Когда к твоему Сармату едем? Я в магазине заночую, чтобы предков не пугать, ладно?

Только чёрные пятна не отставали. Евгений отмахивался, вздрагивал: «Кто выпустил этих пчёл?» – но всё же рассмотрел через них Аню в изящном вечернем платье, сидевшую на крыльце «Агаты».

– Дождик, солнце моё, это что всё значит? Мы же в филармонию на Зинчука собирались?

Дождь глупо улыбнулся, раскинул руки, обхватил невидимое дерево и рухнул вместе с ним, вздымая корни в небо.

 

Острое

 

Диагноз был прост и понятен – острое алкогольное отравление. Млодых купил партию водки невесть у кого, доверившись рекомендациям партнёров по «Сармату» – без сертификатов, без собственной проверки. Отец Евгения рвал и метал, пытаясь запретить работу в магазине и вообще «всю эту возню с гитарками».

Едва Женю выписали из городской клинической, тёзка на недавно купленной «шестёрке» помчал их в индустриальный район, где в опустевших цехах советских производств разворачивали офисы бизнес-проекты. «Сармат» обосновался в корпусе разорившегося после приватизации подразделения сборки областного электронно-монтажного заводика.

Шли гулким коридором. Шли мимо отделов и отделений. Шли под едкими взглядами выряженных в спортивное и классику: «Неформалы, что ли? Одеты-то как!». Перед кабинетом хозяина каменели жлобского вида качки. В открывшуюся дверь увидели длинный стол с рядами стульцев без спинок – не расслабляться.

– Ты кого привёл? – заорал хозяин кабинета. – Кого ты притащил сюда, болван?

– Не понимаю, что не так? – развёл руками Млодых.

– Смерти моей хочешь? – Сармат орал так, что охранник заглянул – что за ад творится? – Выйдите, молодой человек, я с вашим любителем «Агаты» с глазу на глаз поговорить хочу.

Дождин закрывал за собой дверь, когда запиликал телефон-коммутатор. Обычная такая девушка, без изысков и претензий на исключительность метнулась в кабинет:

– Вас! Срочно! Сам!

Евгений успел услышать через закрывающуюся дверь:

– Доволен? Добился своего?

Минут через пять Млодых вышел со скорбной миной. Пока шествовали обратно мимо тех же фигур и лиц, только теперь подавленно-заискивающих, робко улыбающихся, Дождин успел раз восемь спросить: «Что в итоге? Результат какой? Чего достиг?» Млодых обрывал: «Узнаешь! Подожди, выйдем!» – и вдруг не выдержал маскарада, рассмеялся: «Терпение, дружище, терпение!»

– Администрация города оплатит запись. Let’s get some rock’n’roll! В лицо запомнил кого-нибудь? Будешь теперь сюда выручку отвозить. Сам, своим ходом, а как ещё?

Дождин растерялся. Ведь Млодых такое дело сделал, как теперь перечить? Но и соглашаться – унижать себя, да и подставляться под возможный удар, вполне вероятное в это безумное время нападение…

Млодых еще и на заседание комитета по борьбе с молодежью… ой! По делам! Конечно, по делам молодежи… притащил Дождина. Комитетчики прятали глаза, мялись, но все жё постановили провести рок-фестиваль.

– Ты мой талисман! – просмеялся Млодых в курилке горадминистрации, не обращая внимания на чиновных окружающих. – Человек-удача!

Дождин промолчал. При чём тут он, так и не понял. Да и не было желания отвлекаться от внутренней работы – в сознании роились ноты, будто светлячки взлетали то выше, то ниже. Дождин запоминал придуманную партию как рисунок, выстраивал иллюстрированную симфонию света. Иногда часами ломал голову над несколькими нотами, пробуя звучание не только на гармоничность, но и на вызываемую сочетанием звуков эйфорию… Сальери. Вот тебе и Сальери!

Млодых привел на запись вместо себя джазового басиста. Дождин не сказал ничего. Заметил только, как побледнел тёзка, не услышавший ни единого возражения…

 

продолжение следует