Бризантность счастья

Иногда бы неплохо в качестве профилактики, выключив жалость к себе, взять палку и брезгливо поковыряться в этом слове. И ведь как красиво лежит, напоминая кусок подтаявшего сливочного маргарина, — СЧАСТЬЕ для всех разное, каждый видит своё. Один увидит ещё не переваренное гавно, другой наступит в него и будет счастлив, третий схватит алчно, намажет на что-нибудь толстым слоем, раскроет вафельницу, чтобы проглотить побольше, и — подавится. Да, бывает и так. Счастье заказывают по вечерам, отправляя эсэмэски богу, толкаются в присутственных местах, протягивают волосатые коряги с грязными ногтями — всем подавай эту зыбкую, непонятную субстанцию, счастье; ведь оно даже не в деньгах, а в каком-то смутном ощущении, что можешь осознавать две-три секунды, не больше. Оно летучее, как запах, мысль, как пойти отлить за угол. Раз — и нет его. Кому-то счастье, если не давят туфли. Счастье, это когда после группового секса с конченной плечевой все поймали французскую болезнь, а ты — нет. Это реальное, серьёзное счастье. Счастье выйти после ночной смены и выпить чашку кофе, глядя на чёрно-белый мир, как он плещется у ног, вдохнуть йодистый запах свободы, свежесть сырого асфальта. Или пройти по трупам, опустив всех, кого можно, разменяв душу по курсу на условные единицы, выбиться в олигархи. Или вырвать больной зуб и испытать облегчение.

Всё субъективно, счастье, зыбкая ткань бытия — кому парча, кому мешковина.

Мысли крутятся частицами пыли, когда под пустые своды черепа через люк в крыше проникает солнечный луч. В наушниках звучит убаюкивающее, за лобовым стеклом хаотичное месиво туловищ, предпраздничная суета, ёлки, палки, тёлки. Заканчивается год, истекает гноем, обманом, сочится минутами. Капает с пальцев на пол, тИкает пульсом. Умирающий бьётся в агонии, в его разлагающемся теле копошатся черви надежд — одни уже издохли, другие пока живы, третьи только вылупляются из личинок. Очередной конец света.

По обе стороны бурлит рынок, на парковке тесно от немытых железных тел. Всё это ни к чему не обязывает, дремотные размышления, просто увидишь, как кто-то тащит в зубах брикет маргарина и так сверкает глазищами, что понимаешь — подфартило чуваку. Счастье напоминает кусок маргарина.

Двигаясь вспять, напролом, по виду хачик, яростно жестикулирует, рубит ладонями воздух, помогая себе выразительной мимикой. Ложка мёда на благостный поток дёгтя. Или наоборот. Фальшивая нота, ломающая кайф либретто. Хотя, при чём здесь счастье? А всё-таки. Стоило бы разобраться, если бы не дьявольская лень.

И тошнота.

Скучающий Вова Полидурис прижался лбом к стеклу и стал наблюдать. Всё равно уже абрек вывел из сна. Может и не хачик, но чёрный, звероподобный. Существующий на другой скорости. Острые черты, что-то хищное, птичье. Орёл, да и только. Он выделялся из толпы как пиранья в аквариуме с рыбками. Идёт против потока, двигается резко, всем корпусом, вглядывается в лица, пробивает нагло, в упор. Ищет лоха? Опа! — через дорогу припас мужика. Тот усталый тащил авоськи с продуктами. Хачик бросился напролом. Под колёса. Скрип тормозов, сигналы, матюки. Подбежал к мужику и стал бить себя в грудь. Издалека было видно, как он клялся, топал ногами. Мужик испуганно уворачивался от его быстрых рук, пригибал голову. Хачика несло. Он гортанно выкрикивал в небо, щёлкал ногтём зуб и по горлу — чик. Вопрос жизни и смерти. Сейчас или никогда. Убедит мёртвого, из могилы поднимет. Но с поправочкой — эти понты могут подействовать на палачей в суде, или на присяжных перед расстрелом у стенки, — но не на уличного обывателя. Таких это отпугивает.

Наконец мужик сдался, как бы. Согласно кивнул, успокаивающе похлопал хачика по руке. У того побелело лицо. Он хрипло гавкнул, выставил перед носом мужика палец — одын! одын минут! — бросился назад через дорогу. Снова матюки, визг тормозов. Вова проводил его взглядом. Посмотрел на мужика. Мужик, не теряя времени, бодро подхватил сумки и чухнул походкой спортивного ходока. Вова потёр руки. Сделал звук потише, и устроился поудобнее. Попкорна не было, но не в нём счастье.

Прибежал Улугбек (ну так, допустим). В когтях одной клешни, словно коршун ягнёнка, он нёс трёхлитровый бутылёк с чем-то золотисто-прозрачным. Это мёд, разумеется. Сладкий восточный мужчина. Подбежал к месту сделки (матюки, тормоза, ловко поймал бутыль у самой земли), и завертел головой. Пригнулся, принюхался, немного порыл снег острым носком туфли. На секунду замер, глядя прямо перед собой. Выразительно харкнул и с силой впечатал каблуком в снег. Беглая игра лицевых мышц — и обычная злоба вернулась в полном объёме, отчего лицо приобрело узнаваемый вид. Ну представьте, если вдруг собака улыбнётся голливудской улыбкой и подмигнёт? Разве не заколет сердце от ужаса?

Улугбек (но каково имя!) долго не горевал. Южные люди, эти носатые птицы без крыльев, их не так легко смутить. Он оттарабанил мёд назад в тылы, и вернулся на передовую. Весь мир был против. Он один на один. Как батыр. Руки в наколках: перстни, ходки, все дела. Бывшего уголовника выдаёт особая музыкальность пальцев. Сейчас он вытирает их тряпочкой, презрительно отклячив губу, нахохлился, стал у обочины и жжет глазами толпу. Злоба бьёт изнутри толчками, мелкими пузырьками. Тонкие струйки пара из ушей видны одному Полидурису. Мелодично звенит крышка закипающего чайника. Хачик въедается в лица, жадно заглядывает каждому, наклонив голову. О, боги, кто его научил так торговать. Мимо утюжила снег пожилая женщина. Он схватил её за рукав, грубо развернул на себя. Та ошарашено разинула рот. И опять веерный взрыв рук, вверх, в стороны, оживлённая распальцовка — он указывает куда-то туда, вдаль, мол, там счастье, там, там-тарарам, сичас, да? две секунды, да? мамой, мамой клянусь, да! мёд-шмёд, да?

Ещё так светло на улице. Полидурис размял затёкшие плечи и проделал простое упражнение: стал смотреть на зверька боковым зрением. Будет он так же реален? И что? Он заслонял горизонт. Только свирепый актив. Только война. Женщина не могла уйти. Он обволок её собой, отрезал все пути. Раскрыл пасть и уже почти проглотил голову. Она сдалась. Ну давай, неси уже, чёрт с тобой. Хачик подпрыгнул, крутанул в воздухе несколько велосипедных па. Умчался, но по пути для верности пару раз оглянулся: «Стой так, да».

Вова остался сторожить женщину. Она отрешённо смотрела в землю, страдальчески подняв брови. Видимо, мягкость характера — всё же порок, вопреки уверениям попов. Улугбек возник через мгновение. Надо было видеть, как светился он предвкушением того, о чём говорилось выше. Уважительно изогнул спину перед женщиной, держа бутыль на ладони, другой рукой жестом фокусника сорвал крышку с густыми потёками мёда и сунул ей под нос. На, на, говорю, пробуй, да? Лижи, чо ты? Да пройди по базару, клянусь матерью, больше нигде! Гля, какой духан!

Вова смотрел кино из окна своей машины. Глупцы платят за это деньги и ходят в специально отведённые места. Уличный сценарий прихотливо менялся на ходу и к действующим лицам внезапно присоединился третий. Средних лет мужчина отделился от толпы и тронул женщину за плечо. Она обернулась и облегчённо вздохнула. Они перекинулись быстрыми фразами, после чего мужчина недовольно зыркнул на Улугбека, решительно взял её под руку и увёл.

Хачик остался один на всём белом свете. С бутылем в руках. Гол, как сокОл. Хачик хочит домой — ой, мама чики-чики-чики, да? Плевать не стал. Лизнул крышку. Полидурису послышался скрип, с каким внутри него до отказа сжалась пружина. Он видел, как играли могучие желваки на смуглых скулах. Улугбек с размаху нахлобучил крышку на бутыль. Лоб его съехал вперёд, — так у быка перед боем наливаются медью рога,- медленно двинулся против движения, толкая плечами прохожих. В растянутом уголке рта блистал золотой зуб. Из-под плохо закрытой крышки на руки стекал мёд. Улугбек заговорил, обращаясь уже к каждому встречному. Его губы дёргались, обнажая дёсна, искажая и без того угрюмое лицо гримасой надрыва, отчаянной нужды. Он подкидывал в руках бутыль, протягивал вперёд как дитя, которое нечем кормить. Прохожие круто забирали в стороны, обходя его десятой дорогой. Хачик прошёл до перекрёстка, изо всех сил торгуя мёдом и лицом. Какой мёд перед новым годом? Никто — ничего. Он так же обречённо двинулся обратно, не прекращая попыток впарить бутыль. Как вдумчивый кинозритель, Вова прекрасно чувствовал всю полноту внутренней борьбы героя, его драматизм, понимал, как мёрзнут сейчас эти липкие руки, как неприятно им елозить по холодному стеклу, с каким наслаждением омерзительно сладкие пальцы Улугбека вцепились бы кому-нибудь в тёплую мякоть горла, в кадык, потом разорвать щеку, с мокрым чавканьем выдавить один глаз, другой, вонзить зубы в сочный хрящик уха и рвануть, согревая горячей кровью терпилы остывшие на морозе губы.

Он шёл в сторону мистера Полидуриса. Взгляд его с каждым шагом угасал, надежда корчилась в судорогах. Мёд обрывал руки опостылевшей тяжестью. Когда он поравнялся с машиной, Вован сделал звук в наушниках на всю, приоткрыл окно, и, слепив значительное лицо, выплюнул пару фраз. Вот так: тьфу, тьфу. Не слыша собственного голоса. Довольно уже крови, господин Полидурис. Раздайте патроны нищим. Два волшебных слова мгновенно преобразили хача, впрыснули в него блуждающий ток. Откуда ни возьмись. Для удобства он поставил бутыль на асфальт и исполнил танец с саблями. Без сабель. Вова уже наблюдал сегодня эту хореографию несколько раз. Вова смотрел на него с полминуты и закрыл окно. Улугбек продолжал упрямствовать. Он подёргал дверь, зашёл с другой стороны, лёг животом на капот задышал в иней на лобовом стекле, протёр пальцем пятачок, приник к нему глазом. Полидурис вплотную приник к стеклу изнутри. Хачик от неожиданности отпрянул и соскочил с капота. Вова снова приоткрыл окно и выставил два пальца.

— Мне надо два. Два бутылька, — сказал он.

Переварив сказанное, Улугбек одарил Вову взглядом такой силы, что испугался сам. Пытаясь скрыть смущение, он отчебучил номер: прошёлся волной хлопков по щекам, груди, бёдрам, коленкам, шлёп-шлёп по тыльной стороне стоп, звонко булькнул, оттянув щеку указательным пальцем, и рухнул в скоморошеском присесте, раскинув руки.

И где же вы только, ёбаные обрусевшие звери, понабрались подобной пошлости, а?

— Дарагой. Братан, — Улугбек с обожанием прижимал руки к сердцу, — адын секунд, да. Адын секунд.

— Давай быстрей.

Чорный осторожно придвинул бутыль поближе к машине, выразительно тыкнул в него пальцем и растаял.

Полидурис завёл двигатель, вырулил с парковки, проехал метров семьдесят и припарковался снова, удерживая театр действий в зеркале заднего вида. Не прошло минуты, как появился Улугбек с другой ёмкостью. Сбавляя шаг и быстро слабея в ногах, он опустил мёд, присел и сосредоточился на пустоте вокруг первого бутылька. Натруженный за день мозг отказывался воспринимать сигналы — хачик перестал что либо понимать. В его лице появилось что-то детское, беззащитное. Картина мира ломалась битым стеклом. Но оставались надежды. Они живут в неизвестном. Их тело — сомнение.

Вова вылез из-за руля, громко свистнул, улыбнулся и помахал рукой. Хачила встрепенулся, заметил... и тоже улыбнулся. И в улыбке этой было что? Правильно. Солнце. Много, много южного солнца. Как мало надо для счастья, в самом деле. Вова нетерпеливо постучал по часам: давай же скорей, чёрт возьми, нет времени!

Улугбек подхватил в руки бутыли и побежал, осторожно набирая скорость, рискуя разбиться: у него были скользкие туфли. Полидурис покрикивал: — быстрей, быстрей! Когда половина пути была пройдена, Вова прыгнул в машину и отъехал ещё метров на пятьдесят. Тут же выскочил и стал возмущаться: не, ну ёптыть! Я долго буду ждать? Хачик остановился и опустил бутыли. Ему не хватало воздуха, изо рта текла слюна. Он уже всё понял и смотрел на Вову, с силой выдувая из себя клубы пара, как паровоз.

— Где мой мёооод?! — Заорал Полидурис, сложив руки рупором. Не сводя с врага почерневших глаз, хачик высоко поднял бутыли и разжал пальцы. Одна за другой взорвались две глубинные бомбы. На асфальте оплывали огромные желтоватые кляксы с осколками хрусталя. Потом он нырнул себе за пазуху, сделал едва уловимое крутящее движение и в морозном предновогоднем воздухе сверкнула синеватая сталь.

Бабочка.

Полидурис улыбнулся ещё громче.

— Улугбеек! — Закричал он, хохоча, — с Новым Годом тебя, черножопый! Будь счастлив! — И распахнув объятия, ринулся навстречу обезумевшему быку с ножом.

***

... Не требуйте чрезмерного счастья, пусть сегодня ноздри щекочет запах сгоревшего конфетти, пусть от канонады салютов загустеет кровь, за туберкулёзным румянцем щёк и блеском зубов, оскаленных в судорогах пьяного смеха, не стоит разглядывать что-то ещё, довольно и того, что есть, не ловите тени пугливых чертей между забродивших голов ликующих, и этот тянущий, монотонный звук, плывущий поверх, прошивающий нервной нитью, ныряющий из ребра в ребро, из позвоночника в позвоночник, крадущийся по самому краешку порога чувствительности — пусть не тревожит вас этот звук, монотонная боль, заунывная нота в несуществующей, ампутированной душе. Сегодня счастье со скидкой, каждому по фантомной конфетке, с новым вас наступающим годом, не слушайте ноющий звук, нарастающий шум, заткните уши, говорите что-нибудь без умолку, что-то очень громкое и весёлое, глотните шампанского и тошнота отпустит, всё-таки праздник, всё образуется, стоит лишь научиться делать вид.