Лес, озеро, болото, рельсы (начало)

Летом 1985-го года я заблудился в лесу. Это был чужой лес, неприятный для меня и пугающий. Лес был на севере Вологодской области, возле станции с то ли финским, то ли вепсовским названием Уйта.

В Уйте жила моя бабушка, тогда еще живая и бодрая. Мне только-только минуло десять лет, и вместе с родителями и сестрами мы жили на совсем другом Севере, на Колыме. Навестить бабушку мы раньше приезжали только один или два раза, и этот местный север все равно для нас, детей из бурового отряда, был как юг. Моря там не было, но море нас и не манило — мы его видели в Магадане, ничего хорошего. А тут была речка Сивец с песчаными берегами и мачтовыми соснами, и были озера. И были болота, и был лес.

Болот в округе была прорва, само название Уйта вроде как и означает — моховое болото. Вообще, Уйт там две — деревня была от нас километров в пяти, и когда в 1902 году в этой местности стали строить «чугунку» — железную дорогу — изначально планировалось, что она пройдет через деревню. Потом проект изменили, вероятно, из-за болот. На станции поселились, в основном, семьи железнодорожников.

Дом моей бабушки стоял на отшибе, у кромки леса, их таких было три или четыре, остальные выстроились полосой вдоль железки. А тут была заимка, за нашими домами начинались уже сплошь деревья, была еще только просека и поляна для выгула скотины, загороженная жердями.

Я потом в своей жизни повидал много деревенских изб, но таких больше нигде не видел. Это были продуманные дома для жизни на русском Севере — все под одной крышей: помещения для скота, сеновал, туалет, чуланчики. Завалит снегом по уши — на улицу выходить не надо. Отдельно стояла только баня. И два колодца — один с журавлем, из него воду брали как раз только для бани, считали ее почему-то «дурной», пить запрещали, хотя колодец и чистили регулярно, и пускали в него ельцов — но жил в нем какой-то вепсовский бес или водяной, портил воду. Метров в пятидесяти был другой колодец, у бабки Лиды, с воротом и цепью, вот оттуда брали воду на питье, готовку и самовары. И от самоварного чая из той воды сразу бросало в пот, но пить его можно было бесконечно. Тогда в единственном на станции сельпо продавали сахар, твердый и сверкающий, похожий на обломки драгоценных камней из мультиков. Его кололи щипцами. И вообще вокруг много было всего из сказок — ухваты, чугунки, огромная печь, на которой можно и спать, и читать книжки, а еще в ее нишах хранились в полотняных мешочках сушеная черника, черемуха, грибы.

За грибами и черникой не нужно было ходить далеко, лес был в двух шагах, за покосившейся от времени изгородью. И этот лес я не любил. Он был точь-в-точь как в тех же русских сказках, как в фильмах с Милляром про Бабу Ягу или Кощея — корявые, плотняком стоящие ели, спутанные ветви, торчащие повсюду и хватающие тебя за штаны и сапоги корни, но не это в нем меня пугало. На самом деле, боялся я его, конечно, из-за змей — в той болотистой местности было полно гадюк. Когда я впервые увидел струящийся по ветви живой смертоносный шнурок с полуприкрытыми глазами — бежал сквозь бурелом без оглядки. На Колыме нет змей, нет энцефалитных клещей, там можно спать в лесу на земле, зная, что максимум, кто тебя укусит, — это комары, гнус или овода.

Но в лес я все равно ходил. Как это — не ходить в лес? Мы собирали там волнушки — смешные мохнатые грибы с радужными ободками, и чернику. Ходили недалеко, метров двести за баню, с корзинками. Полкорзинки наберешь — и домой. С ними же и за черникой. Корзинки эти были деревянными — так мне тогда виделось. На самом деле, видимо, плели их из какого-то лыка — там были четкие такие квадратики, плетенка из полос. При мне такого никто уже не делал, посуде этой было лет, наверное, по пятьдесят, не меньше. Еще были короба, из той же плетенки, но огромные, литров на тридцать — с ними ходили за груздями и на болота за клюквой. Но ходили только самые-самые, окающие старухи, которые знали все тропки на местных гибельных болотах.

Нам, детям, разрешалось еще бегать в бор — вдоль реки на песке между сосен было просторно, и там росли рыжики и маслята. И можно было бесконечно купаться. За рыжики нас хвалили, хотя большую часть мы поедали там же, в бору, жарили на палочках как шашлык. А маслят наши бабки не любили, говорили «насобирали опять лягушек» — и выкидывали.

Детей нас там было — моих летних отпускных друзей — человек, может, десять. Из местных была Ленка, очень застенчивая и милая девчонка, внучка двойняшек — бабы Нюши с бабой Дашей. Много позже я узнал, что она умерла в Череповце — передознулась героином. Были еще какие-то, девчонки-мальчишки, и два моих основных кореша — братья Серега и Костя, киевляне. Тоже в отпуск их привозили к соседу, деду Пале. Ну и местный пацан, Санек. Он-то нас и подбил тогда на озеро сходить, на рыбалку.

В той местности очень много озер и рек, название одной речки я даже помню — Ворон. Озера там в моем детстве все были безымянные. То, на которое мы выдвинулись в экспедицию, называли Близким — просто оно было ближе всех, километров пять по просеке и пару километров по тропке через болота.

Этот поход мы обсуждали почти до осени. Сашка заманивал гигантскими окунями и щуками. Рядом с нами в протоке водилась всякая дребедень, карасики и гальяны для кошек. Я вообще в это все не верил и не любил, с рождения отравленный Севером, где даже щуку не называют рыбой. Но они были старше года на два (мне почти одиннадцать, им по 12-13) — и поймали меня на слабо. Как в этом возрасте ловят на слабо? «Ты чо, зассал?». Конечно, нет.

Конечно, нет, но была проблема с моей бабушкой, Таисией Васильевной.