Рождественский пост (часть 1)

***

 

Вместо всех пришёл я один. Я да журналист Титов.

Он греет за пазухой аккумуляторы от камеры, а я камень обиды и песчинку надежды, что ещё хоть кто-нибудь да подойдёт. По моим расчётам не прийти должен был только я, но не пришли только все остальные.

А всё из-за моей привычки подстраховаться «для собственного успокоения». Два часа назад я написал в общий чат: «Друзья! Встречаемся, как и договорились? Сегодня самое то! Минус тридцать три, а на Волге, на ветру, будет вообще смертельно. Нужно с первых слов сказать об этом: “Вот мы собрались на берегу Волги в минус тридцать три...” Ни один зритель не останется равнодушным. Сразу поймут, что люди не жалеют себя, чтобы сказать о важном».

Если бы я не стал писать, то мог и спасти себя. Не пришёл и не пришёл. Машина не завелась. Никто же не знает, что я постоянно прогревал её. Только вот ерунда в том, что для правдоподобности, будто переживаю за дело, я чересчур выпятился.

Ни один из одиннадцати не ответил в чате на мою напоминалку, но каждый, уверен, прочитал её. Получалось, что если бы они и пришли, то потом могли бы сказать: «Смирнов больше всех выпячивался, а сам в последний момент сдулся».

Целый час я не выпускал телефон из ладони, чтобы сразу отслеживать, сколько человек откликнется. К концу часа думал: «Ну, хоть кто-нибудь!» Только журналист Титов поставил большой палец, означавший, что договорённость в силе. Так и висели в чате два сообщения, моё и его.

Другие, как я догадался, думали примерно так: «Смирнов точно придёт и, может быть, кто-нибудь ещё. Обойдутся и без меня».

Через час я поехал. Вырулил от дома на дорогу и увяз в снегу. Морозы пришли только сегодня ночью, а до этого все три дня валило. Коммунальщики на своём грейдере не приезжали, не чистили. Потому что новогодние каникулы.

Сначала даже рассмеялся от радости. Схватил телефон и написал в чат: «Не приеду. Застрял». Хотел уже нажать «Отправить», но почему-то подумал про Титова. Единственный журналист в городе и во всей области, который не испугался поддержать нас и пойти против главы района Долинкина. А Долинкин не только захватил берег Волги и вырубил на нём рощу, но много чего ещё сделал и сделает. В каждом человеке есть плюсы и минусы, а этот, как герой мультика, чисто отрицательный персонаж. Такого можно остановить только если показать, что кто-то не боится его. Он сам должен бояться, а иначе больше никак. Такие страшные люди постоянно припирают спиной дверь, за которой просто бездна собственного страха. Надо только пошатнуть Долинкина, хотя бы слегка лишить его равновесия, и дверь слетит с петель.

Я выскочил из машины, сбегал в гараж за лопатой и давай откидывать снег из-под колёс. Он смёрзся до состояния гранита и поэтому каждый кусок надо было сначала вырубать, а потом хватать и швырять его руками. С лопаты куски соскальзывали.

Через пять минут у меня заболели обожженные морозным воздухом лёгкие. Заныли зубы. В то же время тело под четырьмя слоями одежды взмокло. Пока наклонялся, заправленные в штаны футболка и рубашка выбились, и натруженная поясница ощутила уличную свежесть.

Мне всего сорок лет, но я успел испытать, что такое, когда простреливает спину. Спасибо рыбалке и весеннему клёву. Приходишь либо ранним утром, либо поздним вечером, незаметно стынешь, ловишь и думаешь, что твой кот должен стать богатейшим котом, потому что у какого ещё кота будет плавать в бочке двести карасей? В прошлый раз плавало сто пятьдесят, он сожрал их за неделю, а в этот раз должно плавать двести. Дождик сыплет, одним сапогом зачерпнул воды, но должно плавать двести, а не сто пятьдесят.

После одной такой рыбалки и прострелило. Да так, что казалось боль не пройдёт до конца жизни. Даже если потом проснуться в гробу, то первым делом не захочешь ворочаться, какая бы паника ни обуяла.

Так вот, я вспомнил про спину, бросил лопату, оправился и только после этого продолжил рубить снег. Рубил-рубил, отбрасывал, опять оправлялся, опять рубил, потом сел за руль и у меня получилось выехать из западни задом. Обратно к дому.

Хотя бы!

Тут же меня озарило. Зачем было ехать на машине, если до Волги можно и пешком? Напрямую через поле. Если быстрым шагом, то как раз успею ко времени.

Домой решил не забегать и не греться, чтобы не разморило. К тому же дома жена едва уложила Машу. У Маши температура, она сейчас капризная, чуткая к любому движению в доме. Поэтому сразу пошагал к Волге.

Дошёл до поля, а оно, конечно, занесённое. За все дни ещё ни один человек не искал тропинку и не натаптывал новую. Десять минут назад озарение ни одним лучиком не осветило передо мной перспективу быть первым в этом году, кто пойдёт через поле. Это я к тому, что озарения не всегда гениальные.

Я пошёл. Что ни шаг, то встряска. Наст с треском проваливался подо мной, и я уходил выше колена в цепкое снежное болото, которое каждый раз норовило сорвать с ноги ботинок. Один раз сорвало с одной ноги и два раза с другой. Приходилось искать ботинки руками.

Я задыхался и горел под пуховиком, и в это же время вскрикивал от боли в запястьях и лодыжках. Это резал, как битое стекло, снег, набившийся под штанины, под рукава и края перчаток.

На полпути я встал и завыл. Видели бы те, кто не стал отвечать на моё сообщение, они сказали бы: «Да иди, конечно, домой и грейся! Выпей сразу водки с перцем и прыгай под одеяло».

Но они не видели. Значит, надо одолеть вторую половину пути. В ту сторону, где не дом, а только Волга и ветер.

До темноты оставался час, но на меня уже подслеповато и бесстрастно смотрели первые звёзды. Я не интересовал их ни живой, ни замёрзший. Или интересовал? Может быть, Вселенная все миллиарды лет только и шла к тому, чтобы ожить в человеке и во мне, в том числе.

Эта мысль царапнулась в голове и пропала. Я не мог тратить себя на мысли. Надо было идти, и я пошёл через вторую половину поля. С матом.

 

***

 

И вот я здесь, на берегу Волги. Со мной Титов, который греет за пазухой аккумуляторы.

Он уже сделал несколько подсъёмов с общим планом берега и домом на горе. Дом, как храм. С белыми колоннами.

Мы зачем-то решили подождать ещё пять минут и, если никто больше не придёт, запишем одного меня. Я один расскажу, что тут к чему.

Вижу, что Титов замёрз не меньше моего. Он приехал на автобусе и шёл от конечной остановки километр.

Ещё он модный, на нём белые кроссовки.

У меня замёрзли даже глазные яблоки и череп. Если черепу больно, значит, точно заболею.

И всё же присутствие Титова бодрит меня. Не отдавая себе отчёта, я начинаю пусть нескладно, но торжественно рассуждать о погоде:

— Ветер прямо насмерть выхолаживает. В четырёх слоях одежды я всё равно что голый. Голый от рождения человек — противоестественное явление. Если человека создавала всё-таки эволюция, то она дура полная. Ни с одним существом так не промахивалась. Для голых ящериц и то предусмотрела зимнюю спячку, а человека выплюнула на землю и забыла. Разбирайся с холодом сам, а я не знаю, как.

Чтобы двигаться, я постоянно забираюсь на бетонную плиту и спускаюсь с неё. На берегу лежат бетонные плиты. Какие-то стопками, а одна отдельно. Я вытоптал на ней для себя пятачок.

— Добирался сюда и думал, что вообще никто не придёт, — говорит Титов, разглядывая меня. Глаза у него загораются и тускнут, загораются и тускнут, как огоньки на китайской гирлянде. Он опасно замёрз.

— Хорошо, давайте запишемся, и в сторону! — говорю.

В это время на вершине склона рядом с забором Долинкина возникает фигура. Она секунду медлит, а затем двигается к нам.

Мы наблюдаем за ней и у нас растёт уровень выносливости. Кто-то ещё. Мы не одни.

— С Рождеством Христовым! — приветствует нас закутанная в белый пуховый платок женщина. Голос у неё тёплый. — Я Татьяна. А кто здесь Алексей?

Титов приподнимает руку.

— Это я вам звонила, чтобы рассказать, что тут делается.

— Очень приятно, — сипит Титов. — Вставайте рядом. Начнём до темноты.

— Что вы! Мне нельзя быть в кадре. Я же в администрации работаю. Я просто поддержать остальных. Сейчас позвоню им, чтобы выдвигались. Оставила их в машине, а сама пошла посмотреть, есть ли кто. Морозище!

Она вынимает из кармана пуховика тоненькую голую руку с телефоном. Звонит:

— Идите! И позвоните местным, чтобы выходили из домов. Пусть поторопятся, а то холодно ждать и темнеть уже начинает.

Потом смотрит на меня:

— А вы, значит, Антон, на которого Долинкин подал в суд за оскорбление? Это я вам писала под именем «Лисичка-сестричка». Не сомневалась, что придёте.

— А я сомневался, — улыбаюсь.

— Наверное, думали, что один будете? Я нарочно сказала всем, чтобы не писали сегодня в чат и ждали только моей команды. У Долинкина везде уши. Так-то он уехал на все выходные на Мальдивы, но всё равно его шпионы повсюду.

Я открывают рот выругаться на её конспирацию, но не делаю этого. Прощаю.

Через минуту нас уже десять человек. Все женщины и один старик. Все поздравляют Титова и меня Рождеством. Я только киваю:

— И вас с праздником.

Не умею радоваться Рождеству. С детства приучен только к Новому году.

— Вы подготовили текст? — спрашивает меня Татьяна.

— И да, и нет, — отвечаю. — Не привык ни к чему готовиться. Всё делаю сразу. К тому же вы мне, Лисичка-сестричка, подробно и внятно описали, что и как. Не запутаюсь.

— Хорошо! Вы харизматичный, вам можно немножко и запутаться. Остальные тоже что-нибудь скажут, но в основном придётся говорить вам. Только не материтесь, как тогда на общественных слушаниях, а то Алексею придётся запикивать. Да, Алексей?

Титов, как я, открывает и закрывает рот. А Татьяна продолжает:

— Вы ведь сбросите мне видео перед публикацией, чтобы я посмотрела, всё ли на нём правильно? Вдруг надо будет что-то лишнее вырезать.

— Нет, не сброшу, — отрезает Титов. — У меня и без того хватает начальников. Шеф-редактор, главный редактор, а ещё учредитель издания, который командует больше остальных. Ещё есть директор, замдиректора и два топ-менеджера. Мне их всех достаточно.

— Поняла! — улыбается Татьяна.

Она пока не замёрзла. Улыбка у неё мягкая, теплая.

— Иногда я слишком приставучая, вы останавливайте меня смело. А если честно, то я верю в вас. Вы профессионал и вы порядочный человек. Поэтому я и обратилась к вам. Я же слежу за вашей работой. Вы, как бульдог. Если вцепитесь в негодяя, то до последнего не отпускаете. Вы ведь в одиночку тогда вывели на чистую воду начальника полиции с его квартирами...

— Мы так ничего не сделаем, если будем болтать, — жёстче прежнего осекает её Титов.

Глаза у него загорелись и больше не тускнут. Теперь он воин, хоть и модный.

 

***

 

Я не меньше десяти раз начинал и сбивался. Титов включал и выключал камеру.

Женщины и старик за моей спиной, массовка, стояли и боялись вставлять что-то, пока я не закончу. От старика густо несло Новым годом и Рождеством.

Татьяна наблюдала далеко за спиной Титова. Она сказала, что Долинкин потом может разглядеть её лицо в отражении очков. Несколько женщин и старик были в очках.

Я начал было спорить с Татьяной, что она перестраховывается, но Титов дал мне отмашку, чтобы я не спорил с ней.

В очередной раз я сбился с первых слов, сказав, что сегодня не седьмое января, а двадцать шестое ноября. Откуда оно, двадцать шестое, вообще взялось? Да ещё ноября.

— У меня губы замёрзли и мозг, — говорю после этого Титову. — Поэтому и сбиваюсь.

— А меня уже два аккумулятора из-за мороза сели, — цедит сквозь зубы Титов. — Последний остался.

Он манипулирует с камерой голыми руками.

— Сейчас надо одним разом, — говорит. — В том-то и смысл, чтобы одним кадром снять, а не склеивать из кусков. Вы, Антон, должны высказаться на одном дыхании. Только так будет смотреться живо.

— Мне нужно буквально полминуты собраться с мыслями.

Я отхожу от женщин, взбираюсь на плиту, спускаюсь, взбираюсь... Растаптываю площадку шире, чем была. Делаю очередной шаг и по-детски вскрикиваю:

— Блин!

Никто не оглянулся на меня и не спросил, что случилось. А случилось вот что: я наступил на железный штырь, который торчал из плиты и прятался под снегом. Он проткнул подошву, ступню и выскочил сверху ботинка. От внезапной боли я даже не подумал, что может быть еще больнее, и сразу отдернул (вернее, выдернул, выздел) ногу. Снег вокруг на миг почернел, как на фотонегативе.

— Я готов! — заявляю всем, шагая обратно.

Ошпарив меня, боль очистила мой рассудок. Заодно согрела.

Титов предупреждает всех:

— Предупреждаю всех! Сейчас надо сделать, чтобы больше не переделывать. Что бы ни случилось, я уже не стану выключать камеру и записывать снова. Антон, вы поняли? Все поняли?

Я киваю ему. Он включает камеру и кивает мне.

— Сегодня 7 января, Рождество, а мы в тридцатиградусный мороз собрались на берегу Волги, чтобы рассказать, что здесь происходит, — начинаю я. — Вон там на горе стоит новый дом главы района Долинкина, а мы стоим на месте, где до прошлой недели росла берёзовая роща. Это особо охраняемая природная территория. Долинкин дал распоряжение коммунальщикам вырубить рощу. Он отрицает это, но у нас есть запись разговора с мастером бригады. Роща помешала Долинкину, чтобы смотреть на Волгу, а ещё он построит здесь пристань для своей яхты. Рядом с нами лежат плиты, из них к весне будет выложена дорога. Землю Долинкин получил через махинации. Его приятель зарегистрировал крестьянско-фермерское хозяйство и получил безвозмездно сорок гектаров на берегу под виноградники... Да, виноградники. У нас имеются копии всех документов и в них сказано про виноградники. Так вот, приятель получил даром сорок гектаров, сразу закрыл своё хозяйство и уступил землю Долинкину.

Я говорю и чувствую позади себя движение, суету. Слышу:

— Гене от холода плохо стало...

— Держите его, чтобы совсем не завалился....

— Держите...

— Держим...

— Я нормально. Просто перекалился.

Смотрю на Титова, он не реагирует. Я — как он.

— Местные жители обратились в полицию, а заодно начали писать жалобы в разные.... как бы сказать... В разные ведомства, короче. В ответ пошли несуразные письма. Например, из департамента природных ресурсов пришло письмо о том, что здешняя земля не особо-то и охраняемая, а промышленная. Правда, кадастровый номер, указанный в тексте, принадлежал участку в семидесяти километрах отсюда. Вскоре одним соседям Долинкина прилетела бутылка с зажигательной смесью. Ночью. В окно. Пенсионерам. Они живы, но всё равно не хорошо. У нас в стране уже двадцать лет не кидают такие бутылки. 

В ноге свербит, в ботинке мокнет. Я продолжаю. Рассказываю, как следователи не могут возбудить дело, потому что их со всех сторон путают несуразными справками. Каждая справка — время. Давно бы уже возбудили, если бы не другие чиновники. Эти чиновники каждый раз извиняются, говорят, что допустили техническую ошибку, а затем опять врут.

Последние мои слова такие:

— Мы ни о чём и никого не просим. Просто хотим, чтобы как можно больше людей знало, как ведут себя коллеги Долинкина, мешая следователям. Сами-то следователи не скажут, не выступят. Заодно мы обращаемся к губернатору, чтобы он дал по рукам своим подчинённым, которые до сих пор не дали ни одной верной справки. У меня всё.

Я замолкаю и моё молчание звучит громче только что сказанных слов. Мы с Титовым ждём, когда что-то скажут и другие. Татьяна дирижирует голыми руками: «Говорите!»

— Год назад хоронил своего солдата... — начинает старик. — Долинкин штаб помощи возглавляет. Собирает грузы на фронт и деньги на похороны...

Старик замолкает. Титов смотрит исподлобья.

Боль в моей ноге по-хозяйски осваивается. В одной точке посверлит, перейдёт в другую, потом соединит эти точки.

— Похоронили моего, а потом узнаю, что за перевозку было не заплачено, за поминки не заплачено... — продолжает старик. — У других, кто своих хоронил, то же самое. Долинкин деньги себе оставлял.

— Склонял мою хорошую знакомую, — заговаривает одна женщина. — Мужа у неё нет, заступиться некому. Она в райадминистрации работает. Да и замужние без защиты. Они же не рассказывают дома. Ходят на работу в двух кофтах и двух юбках, чтобы титек и всего другого не видно было. Он прямым текстом приказывает им...

Татьяна в это время машет руками крест-накрест: «Про это не надо!»

— Эта роща, которую он срубил, родная здесь, — заговаривает другая. — Среди этих берёз прошла наша юность...

— Стоп! — командует Титов. — Аккумулятор сел.