Зимний сплин (эссе из цикла «Времена года»)

жизнь прекрасна при правильно подобранных антидепрессантах

ПРЕЛЮДИЯ
Зима — это не снег, лёд и голые деревья. Зима — это когда тебе холодно. И необязательно телу. Зима — это холод внутри, замороженная душа, оледеневшее сердце. Эта зима неправильная — зелёная. Она должна быть белой и тихой. А эта зззеленеет вызззывающе яркой после дождей травой. Зззаливается зззвонко птицами за окном и зззудит назззойливым комаром над ухом. Это сплошное «Зззз...» иззгрызззло мой мозззг. Зелёной зимой уместна зелёная тоска. В масть...
Почти никуда не хожу без особой надобности. А даже если надобность есть — частенько забиваю. Забиваю косяк зелёной зимней шалы и забиваю. Тренд этой зимы — зззабивать... Десять лет назад, войдя в этот мир, я написала об Алисе в Зазеркалье. Действительно Зазеркалье, ты видишь людей без обёртки плоти, их суть, то, что за зеркалом, за отражением. Нетто без брутто... завораживающе. Входишь в это чёрное зеркало и тонешь в бездонном омуте. Если уходишь целиком в другой мир, то теряешь себя в мире реальном, а пытаясь вернуться в жизнь, обнаруживаешь себя в капкане, в тонкой прослойке между мирами, где нет ничего. И зависаешь в этом вакууме вещью в себе. Страница не обновляется. Змея в верхней строке наворачивает круг за кругом в попытке схватить себя за хвост. Уроборос... И тебя тоже замыкает на себе. В себе. В непроницаемой и тёмной комнате с матрасами на стенах, в ловушке собственной личности. Замурована в маленькой чёрной башне на далёкой вершине. Где нет никаких богов... «Путь в рай начинается в аду» — писал Данте. «Ад — это другие» — считал Сартр. «Ад — это я» — думаю я...
Когда надобность всё же выгоняет из дома, экипируюсь соответствующе — капюшон на голову, наушники с музыкой в уши и тёмные очки на глаза. Очки давно пора менять, плохо вижу, но ничего не делаю. Предпочитаю мир не видеть вообще, а если уж приходится, то так — мутно, размыто. Забавный симптом мизантропии. Или депрессии. Интересно, депрессия следствие мизантропии или наоборот? Яйцо или курица? Современная фармакология предлагает богатый выбор таблеток радужного настроения. Ты будешь также несчастлив, но не будешь мучиться от этого. Пожертвуешь частью себя, чем-то по-настоящему живым и остро чувствующим, зато будешь нормально функционировать. На пользу общества. Иногда я задумываюсь — общество пичкает людей антидепрессантами ради их пользы или своей? И противопоставление себя обществу говорит о том, что я социопат? И нет ли таблеток от мизантропии? Хотелось бы любить людей, знаете ли... Но в них слишком много дерьма, а чтоб любить дерьмо, надо быть копрофилом. Хотелось любить, хоть за что-то... Больше не хочется.
Порой я чувствую себя на этой планете Чужим, инопланетянином. Или из другой эпохи. Мне многое чуждо, непонятно, неприемлемо, враждебно... Человеческий муравейник кишит, люди ползут по своим маршрутам, сталкиваются друг с другом и лишь тогда поднимают стеклянные глаза от прямоугольного экрана в руке. Диковато озираются и опять ныряют в Чёрное Зазеркалье. Дети с слишком взрослыми глазами, мужчины, в которых самое мужское — это голос и растительность на лице. Женщины с отутюженными волосами и помятыми лицами тыкают акриловыми ногтями в экран. Вы никогда не замечали, что это вызывает у них мгновенную автоматическую реакцию — отрепетированный изгиб вытатуированной брови и дакфэйс — выпячивание гиалуроновых губ. Рефлекс такой, не замечали? Обратите внимание, это забавно. Такая мгновенная готовность к сэлфи. И лайкам. Самореклама — двигатель самоторговли. Коктейль на пустой желудок и ебля всухомятку. Интересно сколько из них сидит на антидепрессантах, или наркотиках, или алкоголе, или... на чём угодно, современный мир щедр на ништяки, притупляющие сознание. Эдакие костыли, опираясь на которые можно худо-бедно функционировать. Режим дня, быт, автоматизм рутинных действий создают ширму, за которой прячется Хаос. Надо признать, довольно хлипкая ширма, вся в прорехах, через которые Хаос прорывается точечными ударами, подводя тех или иных из нас к точкам невозврата. В некоторых людях есть дыры размером с Бога.
Наверное, случись апокалипсис, выжившие первым делом начали бы искать других людей, чтоб опять создать микросоциум. Человек социальное существо, мы не можем прожить в одиночку. Только отражаясь в зеркалах друг друга, мы развиваемся, познаём себя, мир и себя в мире. Мы живём. Но именно в социуме, переполненном людьми, мы одиноки более, чем где бы то ни было. Может истоки мизантропии в этой переполненности? Нас слишком много и за количеством потерялось качество. Мы видим друг друга и то, что мы видим по большей части недостойно любви и уважения. Гниём изнутри, отравляя друг друга больными миазмами, ненавидим, причиняем боль и страдания себе и другим. И всё это с одной лишь целью — обрести любовь... А обретаем одиночество, депрессию, цинизм, мизантропию. И желаем лишь апокалипсиса.
Среди тысяч душевных калек
Заключён отбывать я свой век
Опустела душа, умер дух и вскипели мозги.
Не хочу я мифический рай
Лишь прошу — никого не спасай
Адским пламенем всё это, Господи, нахуй сожги!
аминь...
... впрочем, я больше не пишу стихи. Да это и не я писала, они сами собой писались. А сейчас не пишутся. Только иногда, по старой привычке, мысли складываются в рифму. Сами собой...
Медленно, словно осенние пьяные мухи,
Мысли ползут по стеклу бесконечного дня
Как в Дне сурка, где по кругу вращаются глюки
И на стекле ни за что зацепиться нельзя.
... и я соскальзываю в зиму. Зелёную, холодную, мокрую и душащую жабу-зиму. И расцветает чёрная лилия меланхолии. Я раскрашу эту зиму белым сама. Когда ты на негативе, негатив уместен. В масть.

ПРИЛИВ
Опять начала ходить на море. Очень быстрая ходьба, почти бег до дрожи в ногах и бешеного пульса позволяют выжать из своего тела столь дефицитный эндорфин. А потом можно забраться на камень, вынуть наушники и впустить шёпот моря, позволить ветру выдуть из головы мысли. Взорвать косяк, вытащить из узла на затылке иглу дикобраза и выпустить на свободу чёрных извивающихся змей, снять тёмные очки и смотреть на Солнце. Я надолго замираю и на соседний камень бесстрашно вылезла зелёная, как и всё этой зимой, ящерица. Мы с ней похожи, обе пришли отогреться: она — телом, я — душой. Сквозь прищуренные веки видно, как на кончиках ресниц танцуют солнечные зайчики. Прилив слизал почти весь пляж и волны умирают с тихим, баюкающим шипением в двух метрах от моего камня. Солнце невероятно яркое, просвечивает меня насквозь, плавит своим теплом, и я таю, как свеча. Его ослепительный свет заставляет зрачок болезненно сжаться и выдавливает слёзы. И сквозь их пелену, сквозь пляшущих на ресницах солнечных зайчиков вижу лицо. И думаю обо всём, что хотела бы сказать. Может, и скажу когда-нибудь. В другой жизни. В поле зрения влетает очень яркая, оранжево-чёрная бабочка. Следую за ней взглядом, думая о том, что всё-таки ящерицы и бабочки — это ненормально для зимы. И вдруг...
— Почему ты плачешь? Можно тебе помочь? Такие красивые глаза, не надо плакать, покраснеют, опухнут. Красивые женщины не должны плакать.
— Я не плачу. Солнце просто очень яркое, — надеваю очки, пряча глаза.
— Да, яркое. И вообще зима очень тёплая. А ты часто сюда приходишь? Я тебя видел...
... молча сползаю с камня, надеваю капюшон и иду прочь.
— Ты чего?! Это невежливо!
— Хорошего Вам дня, — не оборачиваясь и втыкая на ходу наушники, чтоб отрезать слух. Отхожу на пятьдесят метров и снова взбираюсь на камень. Я знаю, что больше ко мне он не подойдёт. Замираю, баюкаю на руке отяжелевшую голову. Время сыпется, как песок между пальцами, песчинки-минуты щекотно утекают и есть соблазн разжать горсть и выпустить весь отпущенный мне песок разом. Но, как сказал Рэй Брэдбери, каждый раз приходится прыгать со скалы и по пути вниз отращивать крылья. Правда, когда тебе отрывают крылья и сталкивают со скалы, то сделать это сложнее. И ты разбиваешься вдребезги. Когда в жизни остаётся одна боль, сохранять жизнелюбие может лишь мазохист. Холодает. Даже зелёной зимой темнеет рано. Солнце спускается к горизонту, раскрашивая небо всеми оттенками красного.
Брюхо неба в алых полосах заката,
Словно тигр полоснул когтистой лапой
Умер день и кровь его струится
Через вату белоснежных облаков.
... но, да... я больше не пишу стихи... На негативе Солнце превращается в чёрный омут и я тону в нём, меня утягивает в водоворот, как в детстве. Но тогда меня спасли...

ИНТЕРЛЮДИЯ
В доме невозможно находиться. Кто-то из соседей готовит и густой, пряный аромат наполняет мою квартиру, вызывая тошноту. От запаха еды меня почему-то мутит, как от вони свежего дерьма. Может потому, что в итоге именно дерьмом еда и становится. Как и всё остальное. И в аромате мокрых лилий, который источает возлюбленная, есть едва уловимые нотки трупного гниения. Из праха в прах. Вечный круговорот. Уроборос в верхней строке экрана сделал ещё один оборот в погоне за своим хвостом... Подхожу к окну, пытаясь отдышаться.
Оседлать бы метлу, да с разбега в окно
Улететь от всего, что меня заебло,
Но железной решеткой окошко закрыто,
Не получится, блять, из меня Маргарита...
... чёртовы стихи, которые я больше не пишу... Лужайка за окном, конечно же, ярко-зелёная, с густой травой по колено. И мёртвым пеньком. Я искала четырёхлистный клевер, но натыкалась на крапиву. А иногда на трупы. Дохлые ежи, потерявшие половину иголок выглядят жутко. И разорванные голуби. И огромная крыса с отгрызенной мордой и вспоротым животом, над её скользкими внутренностями кружились осы. Местные кошки убивают не ради еды, их и так неплохо кормят кошколюбивые соседи. На этой лужайке образовался микросоциум со своей иерархией, конфликтами и трагедиями. Как везде. Кроме местных кошек есть вполне местные вороны. Очень крупные, с мощным клювом и абсолютно не боящиеся ни дворовых котов, ни собак, ни людей. Есть тут один дядечка с небольшим врождённым умственным помрачением, типа аутизма. Видимо, благодаря ограниченности ума у него более развито нечто другое, что-то на инстинктивном уровне. Так всегда — где-то убывает, а где-то прибывает. Интересно за ним наблюдать: вот он идёт по тропинке между домами с кулёчком кошачьего корма в руке, за ним лениво семенит его собачка, абсолютно отмороженная, толстенькая дворняжка, сучка, которую почему-то зовут Джимми. А навстречу им из всех подворотен и кустов, радостно задрав хвосты, выбегают кошки. Он разговаривает с ними, насыпая кучки еды, обещает вечером опять принести поесть. Они отвечают громким мяуканьем, урчат и тарахтят, как старые холодильники, трутся о его ноги. Отмороженная Джимми стоит посреди этой идиллии, лениво помахивая хвостом, как корова, отгоняющая мух. Тут на полутораметровый заборчик рядом садятся две вороны, дядька зачерпывает из кулёчка кошачий корм, протягивает на раскрытой ладони и они клюют еду с его руки. Все свои, местные. В отличие от той крысы, что на своё несчастье забрела на их лужайку. Похоже, кошка отгрызла ей морду, а потом ворона вспорола брюхо и выпустила кишки. Жестокая смерть.
Единая модель и для этого микросоциума и для всего остального. Почти библейская идиллия, а под густым покровом травы разлагаются и питают эту самую траву истерзанные трупы. Дуализм всего и вся. Тот, кто сказал, что жизнь прекрасна, либо солгал, либо не договорил. Прекрасна и ужасна. Многолика. В окопах нет атеистов, а в борделях праведников. И отрицать право на существование тьмы — это мышление с односторонним движением. Без тьмы не существует света, без минуса нет плюса. А есть лишь время, чудные мгновения взлётов и жуткие крахи — точки на оси координат с минусом, плюсом и непременной золотой серединой — столь трудно достижимой гармонией. Счастье — это миг, «бинго» на игровом автомате, сложившийся пазл. И в полной мере оценить и насладиться этим мгновением можно лишь зная и другую сторону Фортуны. Познание в сравнении. Мир дуален, как Несущий Свет Люцифер, как плюс и минус, как да и нет. Как запах жареного лука и котлет из соседней квартиры — аппетитный для них и вызывающий тошноту у меня. Сигареты, зажигалка, наушники, темные очки, капюшон. Сбегаю на море.

ОТЛИВ
Море отступило на десятки метров, оставив за собой трупы медуз и широкие полосы осколков миллионов ракушек. По этому крошеву приятно идти, их мёртвый хруст отличается от того, сочного и чавкающего, который бывает, когда дождливой зимней ночью нечаянно наступишь на улитку и пронизывает острое сожаление... Откидываю капюшон и ветер выдувает из моих волос соседскую стряпню. В пронизанном Солнцем дыхании моря смешаны йод и соль, кровь и металл, сперма и секс. В его непрерывном движении, в переменчивости — сама жизнь. Взбираюсь на камень, на пляже ни души. Прохладно... На прибрежном песке ни единого следа, он вылизан волнами до гладкости чёрного зеркала, в котором отражается холодное сегодня Солнце.
Подтягиваю колени к подбородку, сворачиваюсь в позе эмбриона и замираю. Залипаю. Мотылёк в Паутине. Эта Сеть стала для меня Сетью Сансары. В нынешнем мире многие люди заблудились в Зазеркалье. Люди со сгоревшими синапсами, вредоносными файлами в памяти, вирусами и ошибочными программами. Их опустошённые оболочки — брутто, кое-как функционируют в реальной жизни в то время, как содержимое — нетто, почти полностью ушло в цифровой мир. И люди из плоти и крови, в 3D объёме, с голосом и запахом кажутся менее живыми, чем наборы пикселей на мониторе. В Зазеркалье возможно всё. Можно по-настоящему дружить и враждовать, любить и ненавидеть. Из искры симпатии может разгореться костёр любви. Если не подкармливать огонь, костёр постепенно затухает. Но иногда случается сбой, кто-то делает пресловутый шаг от любви к ненависти и костёр разгорается в пожар, выжигающий на своём пути всё. Любовь прорастает в тебе ядовитым сорняком, запустившим корни глубоко в нутро. Он высасывает досуха, взамен отравляя чёрным ядом ненависти. Токсичная любовь. Пытаясь вырвать этот сорняк, обнаруживаешь, что вместе с ним вырываешь куски себя, разваливаешься на части, в тебе появляются чёрные дыры. И ненависть не позволяет отпустить, держит на привязи, как марионетку. В Зазеркалье с тобой может случиться что угодно. Ты можешь стать жертвой психопата. Тебя изнасилуют, заживо выпотрошат, а твою отрезанную голову с цветком во рту выставят на потеху публике. Но ты останешься жива. Хотя, жива ли?... Уродство этих шрамов не увидит никто глазами. Они изнутри.
Нет в мире ничего более хрупкого, чем доверие. И оно неспособно к регенерации. Можно отрезать язык, но сказанных им слов уже не вырубить и топором. Замороженное в зелёных ладонях этой зимы сердце разбивается на тысячи острых осколков, из которых уже никто не сложит слово «Вечность». Так в бесснежные зимы рождаются Снежные королевы. Когда твой храм осквернён, весь мир становится для тебя одиночкой с матрасами на стенах в маленькой, чёрной башне.
В одиночестве множество плюсов. Например, двуспальная простынь пачкается только с одной стороны. А на вторую половину можно бросить снятую одежду. А ещё развивается изрядная гибкость при «потереть спинку» в душе и самомассаже воротниковой зоны. Самомассаж, самоудовлетворение... самодостаточность — это когда достаточно себя. Достаточно ли...? Эйнштейн говорил, что одиночество болезненно для молодых, но становится приятным с годами. А может нам становится приятна эта боль, всё-таки хоть какое-то чувство... Но есть то, с чем человек не должен сталкиваться в одиночку — тупик. А разбитое доверие — это тупик и когда нужно откровенно поговорить, идёшь на море и говоришь с Богом, потому что больше ни с кем не можешь... Солнце садится, быстро темнеет.
Холод камня проникает в меня, в каждую клетку и нерв. Словно Медуза Горгона с глазами цвета грязного льда и ржавыми змеями вместо волос посмотрела на меня и я каменею. Каменеет тело, уткнувшись головой в колени, в голове каменеют мысли. Каменеют чувства...
— Господи, что с нами не так?
— Всё.
— Но мы же по образу и подобию...
— Вот именно, дитя моё.
— Старый извращенец...
— Неча на зеркало пенять... Знаешь, что значит «по образу и подобию»? Способность творить. А что творить — добро или зло, каждый выбирает сам. Каждому — своё. Я дал вам свободу выбора.
— Я такое не выбирала...
— У всего есть причина и следствие.
— Да иди ты нахуй.
— И ты, дитя моё, и ты...
... и я иду по ночной зиме в ожидании подходящей осины, таблетки или лезвия. Снова иду говорить со своим старым другом Темнотой и слушать Тишину.
... тишина последней зимней ночи заглянула в лицо красноглазой летучей мышью-альбиносом, белоснежное крыло мимолетно, едва ощутимо погладило мои волосы, вызвав волну мурашек. Хоть под конец эта зима попрощалась со мной чем-то белым. Уроборос в верхней строке экрана наконец схватил свой хвост, страница обновилась. Ночь на исходе, зима умирает и я чувствую, как меня догоняет зубастый лангольер — Весна.