«Покатайся на розовой лошади», 1947

«Покатайся на розовой лошади», 1947, реж. Роберт Монтгомери, в ролях: Роберт Монтгомери, Ванда Хендрикс.

Один из самых необычных и недооценённых нуаров, впрочем, много больший, чем просто нуар. Уже по названию это понятно: Богарта или даже Аву Гарднер на розовую лошадь даже мысленно не взгромоздишь, будет смех один, — а здесь такое вот оригинальное пожелание.

Тем не менее в самом начале фильма встречаем персонажа настолько стандартного и настолько стоеросово, без малейшей самоиронии, воплощаемого, что особых откровений от данного произведения сразу не хочется ждать.

Но если в большинстве случаев обманчивы ожидания, то здесь обманчиво их отсутствие.

Итак, в маленький мексиканский городок накануне большого праздника Фиесты на международном автобусе заваливается решительный мужчина в полосатом костюме и лихой шляпе. Резкий, дерзкий и понтующийся настолько, что скулы, как от лимона, сводит от нарочитой и бесхитростной крутизны этого образа.

Далее — более, всё по правилам жанра: выясняется, что решительный мужчина — хлебнувший общественной неблагодарности ветеран войны по прозвищу Счастливчик, который приехал отомстить мафиозному боссу за своего убиенного однополчанина, и заодно срубить с того (с босса, а не с покойного однополчанина, понятно) денег шантажом.

Пришёл к боссу, стукнул боссова секретаря, встретил боссову женщину — роковую красавицу, разумеется, — надул щёки, сдвинул брови, сделал квадратную челюсть. Лесли Нильсену было бы делать нечего, вздумай он это пародировать. Тут постарался, или не постарался, довольно известный актёр Роберт Монтгомери, он же режиссёр фильма. Если Роберт нарочито так играл, то уважение, если представлялся на полном серьёзе — что ж, учитывая последующее развитие сюжета, тоже получилось неплохо.

Ибо дальше на сцену вступают автохтоны, мексиканского разлива персонажи, которые перемешивают и расцвечивают обещающую быть банальной историю — она отныне будет сиять и сверкать.

Это, во-первых, привязавшаяся к Счастливчику девочка-беспризорник по имени Пила, которая явилась на Фиесту из захолустья, чтобы найти себе бойфренда, и, во-вторых, вечно пьяный от текилы и счастья толстяк Панчо, у которого нет ничего, кроме дырявого сомбреро, карусели с музыкой и неистребимого жизнелюбия. Ну и прочие, эпизодические, но тоже очень колоритные фигуры.

Пилу играет Ванда Хендрикс, и я бы сказал, что это одна из лучших женских ролей той славной эпохи. Вот где абсолютный и бесподобный нестандарт.

Начать с того, что, так получилось, от природы Ванда имела лицо, наделённое типично славянскими простодушием, скуластостью, белёсостью и курносостью. Поэтому, когда её измазали тональным кремом для изображения мексиканки, получилось очень оригинально.

Но это только внешнее. Грим не так и важен; актёрская работа, вот что впечатляет, она филигранна и глубока, ведь достоверно сыграть детское простодушие гораздо сложнее, чем взрослую усталость от жизни. А тут ни одной фальшивой ноты, и схвачено самое главное свойство юности, которая умеет упрямо чувствовать себя счастливой в тотальном жизненном неблагополучии.

Обидно, что курносенькая Ванда опередила своё время, не вписалась в активно внедряемые киношные шаблоны. Карьера её не задалась, и такая прекрасная актриса ушла в телевидение на вторые роли. Дожив всего до пятидесяти двух, скончалась от пневмонии, — а вероятней всего, от повсеместного непонимания. Царствие Небесное.

С какой неповторимой, настороженной и вместе с тем всё более и более восторженной миной катит она на той самой розовой лошади по кругу карусели Панчо, с какой неповторимой подлинностью вытесняет все прочие эмоции детский святой восторг! Безо всяких преувеличений, гениально сыграно, это в золотой фонд мирового кинематографа однозначно.

Панчо, да, ещё одна безупречная актёрская работа, ещё один запоминающийся образ. Томаса Гомеса за эту роль бледнолицые хотели номинировать на свой Оскар, но потом, как обычно, пожадничали.

«Кто-то счастлив, когда получает деньги, а я счастлив, когда не получаю ничего. Ничего — и друга. Пока у Панчо есть кто-то, кому он может сказать: amigo, ты мне по сердцу, — ему этого достаточно. Пусть у них будет всё остальное, весь мир! Дай Панчо только пончо», — произносит он перед главным героем беспроигрышный монолог, накрывается пончо и храпит.

За что люблю старые фильмы: монолог, в общем, банальный. Но когда его произносит пьяный толстый Панчо в штанах как у Хрущёва — Панче веришь, и впечатляешься, и погружаешься в шальную мудрость и вечную справедливость панчевых слов.

А если бы его зачитал в современном кино очередной инкубаторный пшют с зубами из композитной смолы, — от монолога не осталось бы ничего, кроме ощущения декламации в вип-драм-кружке.

Потому что панчево поколение, неблагополучное, дикое, местами чудовищное, битое-перебитое и тёртое-перетёртое, ещё ведало цену вышепроизнесённым словам, а последующие — они уже больше по йогуртам и полиэтиленовым пакетам.

Ну, не будем ворчать, ни к чему это.

Итак, на чём я остановился? Ах да, розовая лошадь. В столкновении с жестокой повседневностью и великолепными аборигенами герой Монтгомери не преображается, но начинает выглядеть ещё глупее. Шантажа не получается, гангстер оказывается умнее и изощрённее, чем он думал, роковая женщина, когда нужно, играючи обводит его вокруг пальца.

Глупо и самоуверенно нарываясь на действительно могучих и тёртых личностей, Счастливчик неоднократно огребает таких плюх, что остаётся спасён лишь благодаря описанным ранее двум персонажам и симпатизирующему ему агенту ФБР, идущему по следам того самого босса.

Эти трое за малым не подтирают Счастливчику сопли, вытаскивая из самых тяжких передряг, причём автохтоны вынуждены получать за него плюхи почти такие же, какие получает он сам — и ни разу не сетуют по поводу глупости подопечного, которой они обязаны столь сомнительным радостям.

Ибо они — с достоинством освоившиеся в бытии гармоничные, традиционные люди, каждый из которых ощущает себя частью окружающего, пусть и неласкового, мира. Вечные лишенцы и бедняки, жители экзистенциальных болот, духи из глубокой чащи, пьющие жизнь как воздух и оттого способные переносить любое неблагополучие.

А вот Счастливчик — это уже следующая ступень: отрезанный ломоть, человек всё с теми же традиционными замашками, но навсегда выдернутый из естественной среды. При этом он обречён на отчуждение от среды неестественной, в которую помещён, играя по чужим правилам — анекдотичный, в общем-то, обломок, быстро перемолотый в мегаполисную пыль.

Если бы у данелиевского Афони был пистолет и не было добродушия, он бы таким счастливчиком и являлся. Срубит он свой куш или не срубит, такой персонаж обречён. Аборигены это чувствуют, и прощают ему дурость и дубовость, потому что жалеют.

Именно здесь мы подбираемся к сердцевине, к соли фильма. «Мы с тобой одинаковые: родились для того, чтобы нам не везло», — произносит Панчо, несмотря на то, что желающий быть крутяшом герой всеми силами от него дистанцируется.

Нечто очень похожее говорит ранее Счастливчику главный гангстер: ты, мол, голубчик, лузер, такие, как ты, горбатятся всю жизнь, чтобы заработать на мясо и картошку, а заканчивают тем, что покупают в кредит кусок земли, в которой бы их похоронили. Ну вот, ребята ощущают в нём своего брата неудачника, классово близкого, угнетённого, хоть и непутёвого.

Спаситель Счастливчика агент ФБР не так интересен, как эти двое, но вполне достоверен. Интересно, что в реальной жизни Счастливчик-Монтгомери шестерил на Маккарти, а ФБРовец-Арт Смит был благодаря маккартизьму отстранён от актёрского ремесла.

Монтгомери, кстати, похож на Юрия Соломина. Вернее, Юрий похож на Монтгомери.

И вот на наших глазах два чудесных фрика и агент-диссидент, с участием розовой лошади, производят незлое, но детальное развенчание типичного киногероя-одиночки. Каковой, собственно, невозможен в мире, который скупили боссы: в купленном мире героев не бывает.

Ничего не понявший, ничему не научившийся, обретший разве что немного благодарности в плюс ко своим многочисленным понтам, отчаливает он от автовокзала в маленьком мексиканском городке, а девочка Пила, захлёбываясь, рассказывает подружкам о том, как ела вместе с американцем вкусное мороженое.

Замечательное кино, есть в нём какая-то загадка, заставляющая возвращаться к нему в мыслях и гораздо позже просмотра. Загадка и в том, зачем я в ненастный вечер сижу перед компом и настукиваю четвёртую вордовскую страницу подряд этого невразумительного и никому не нужного текста про крах иллюзий, развенчание героев и мчащуюся по кругу розовую лошадь, столь странно представленную в полузабытом старом фильме.

Ну, значит, так надо.