Стрекоза и муравей

Муравьев тяжело, будто утренний туман с горных вершин, сполз с кровати, трепетной рукой нашел под мятой одеждой телефон.

— Да? Аллё? — прохрипел он в трубку.

— Кеша? — голос на другом конце провода недоумевал. — Ты?

— Да я, я, — Муравьев перевалился на спину, задышал. — Ой я...

— Слушай, я чего звоню... Какавушков не у тебя?

— Кто? — Муравьев болезненно сморщил лицо.

— Какавушков, Кеша, маклер с пятого, — терпеливо напомнила трубка.

— Ой... щас посмотрю, — Муравьев встал на четвереньки. — А ты-то кто такой?

— Иннокентий, не смешно, — голос посуровел.

— Это точно, — тяжело подтвердил Муравьев. — Плакать надо...

Он положил трубку рядом с аппаратом, осмотрел комнату. Нет, никаких следов Какавушкова видно не было — тот же пыльный сервант коричневого дерева, простая алюминиевая люстра, обложенный зелено-серым кафелем бассейн.

— Это, — Муравьев поднял трубку. — Нету его.

— А в бассейне смотрел? — с подозрением спросил голос.

— Смотрел, — Муравьев провел ладонью по лбу. — Нету. Да и смотреть-то, в принципе, нечего. Борта-то низкие, если б всплыл — я бы заметил.

— А в шкафу? — не унимался голос.

— Чё, и до шкафа идти? — Муравьев с ужасом осмотрел ковролиновую равнину комнаты. — Это ж восемь шагов!

— Дойдешь, не сломаешься, — съязвил голос.

Муравьев прислушался к своим туповатым ощущениям. Мозг нехотя выдал информацию, что идти можно. Чувствовалось, что в алкогольном аквариуме думалось ему трудно.

— Так, щас... Щас встану... Только трубку не вешай.

Муравьев с хрустом и треском поднялся, опасливо потрогал занемевшую шею. Ощущение вялого инсульта не покидало его с момента пробуждения.

На пятом шаге Муравьев немного оклемался, на седьмом ощутил ноги.

— Во! — нервно обрадовался он. — Еще и на свадьбе попляшем!

В полупустом шкафу на отцовском пуховике действительно обнаружился осунувшийся, постаревший человек, похожий на Какавушкова. Увидев скомканное лицо Муравьева, он тихо вскрикнул, не меняя эмбрионального положения тела пополз вглубь шкафа.

— Всюду жизнь, ебтеть! — как опытный этнограф, восхитился Муравьев. — Давай, друг, вылазь. К телефону тебя.

— А бить не станете? — раздалось из душного брюха шкафа.

— В смысле? — Муравьев оперся на дверь.

— В прямом, — обиженно сказала темнота. — Сначала, значит, братан, зёма — а потом воблой по носу? Вот она какая — цена мужской дружбы!

— Бить не буду, — сумрачно пообещал Муравьев. — А чего ты в шкафу?

Из шкафа раздался возмущенный смешок.

— Он еще спрашивает! Пьянь! Негодяй!

— Ну-ну! — Муравьев сунул кулак в шкаф. — Там потише бузи... Ой-ёй-ёй, блин... щас надо другану твоему сказать, что ты здесь.

Но, добравшись до телефона, Муравьев обнаружил, что трубку уже повесили.

— В мире одни суки, — апатично заметил Муравьев, садясь на кровать и обхватывая голову руками. — Какавушков! Эу, ёбты! Пива нету?

— Нету, — голос из шкафа сам был печален из-за этого.

— Да... Слушай...

В этот момент в дверь позвонили. Муравьев скрипнул зубами, издал протяжный стон.

— Да, блядь, минутку, сейчас открою, — Муравьев сунул ноги в тапки, заковылял к двери.

На пороге стояла Оксана, нервно теребили старенький шерстяной шарф.

— А, это ты, — Муравьев оперся на косяк, зябко дернул плечами. — Чего хотела?

— Петр, я бы хотела поговорить с тобой, — Оксана сделала робкий, неловкий шаг вперед.

— За хуй? — удивился Муравьев. — Уже, по-моему, все обсудили по сто раз. Пой, танцуй стриптиз — мне до пизды. Чего еще говорить?

— Петр, ты выслушай меня, пожалуйста, Петр... — Оксана осторожно прикоснулась побледневшей от холода рукой к мятой рубашке Муравьева. — Пусти меня, давай поговорим, я тебя прошу...

— Ой, слушайте, вас не поймешь! — сымитировал плевок Муравьев. — Ну давай, заходи, давай по сто первому потележим! Только в темпе, а то у меня дела еще...

— Да, хорошо, — Оксана поспешно вошла, сбросила жесткое полупальто. — Куда пойдем?

— На кухню, — Муравьев зевнул.

Войдя на кухню, Оксана села на табурет у окна, просительно посмотрела на Муравьева. Тот с демонстративным безразличием взял со стола пачку «Союз-Аполлон», достал сигарету, закурил.

— Петр, — позвала Оксана. — Петр, ты прости меня пожалуйста. Ты пойми, я не хотела. Я думала, что все нормально будет, денег заработаю, уедем отсюда... улетим... А видишь, как случилось...

— Что, дискач закрыли? — глядя в окно, хмыкнул Муравьев. Оксана молча кивнула.

— Чего так?

— От теплосети отключили, за долги... холодрыга там... — тихо сказала Оксана. — Зима ведь, теперь до лета кукуй.

— Так, а я при чем? — Муравьев покосился на Оксану.

— Слушай, Петь, я ведь тебе не все рассказала... Понимаешь, мне тяжело было. Я с тобой ведь рвать не хотела, думала, что все наладится. Но он...

— Кто — он? — Муравьев посмотрел на Оксану тяжелым взглядом.

— Ну, Петь... Понимаешь, мы с Генкой с седьмого класса за одной партой сидели, ели друг у друга сырки в началке... а тут вот... короче, он мне сказал, чтобы я уходила от тебя.

— К нему? — едко улыбнулся Муравьев.

— Да... А я, дура, согласилась. Ну и вот. А потом ко мне менеджер в клубе подкатывает, а я же, сам пойми, человек подневольный, зависимый...

— Полгода назад ты мне тут распиналась, что независимый, — довольно выпустил струю дыма Муравьев.

— Да я не в этом... Ой, да бог с ним, чего теперь вспоминать... Короче, так. Клуб закрыли, Генка меня выгнал, мать его грудью встала — обратно в дом шалаву не пущу. А зима же, сам понимаешь, куда я пойду? У меня же только полупальто и вот это, — она с горечью ткнула пальцем в расшитый блестками бюстгальтер. — Петь, ты прости меня...

Глаза Оксаны наполнились слезами. Муравьев сел напротив, взял ее за руку.

— Сколько ж у нас всего с тобой было, а, Ксюх? Помнишь, как мы тогда?

Он растопырил ладонь над головой, пошевелил пальцами. Оксана расхохоталась, из глаз освобожденно полились слезы.

— Точно, Петь... — она провела рукой по глазам. — А помнишь, как ты у Семеновой тогда?

Она надула щеки, задвигала челюстями.

— Нашла что вспомнить, — фыркнул Муравьев. — Ты еще про это вспомни!

Он встал, приложил ладонь к копчику, повертел ей. Оксана покраснела.

— Петя! Дурак! Что ты сразу про это?

— А про что еще? Про это?

Муравьев приложил ладонь пальцами вниз к верхней губе, выпучил глаза, зашевелил пальцами, отчего стал похож на возбужденного кальмара.

— Или про это! — Оксана сложила руки в локтях, приложила к туловищу, дважды крякнула. Муравьев понимающе кивнул. Оба замолчали.

— И все вот это ты променяла на плесневелый Генкин сырок? — наконец не выдержал Муравьев. — А теперь еще и ко мне пришла? Одно слово — Стрекоза, как тебя Вохин называл. Пожила в свое удовольствие, а чуть прижало — обратно ко мне? Нет уж, хрен. Гуляй иди!

— Я ж замерзну, гад! — воскликнула Оксана, резко вскакивая.

— А мне перпендикулярно! — зло усмехнулся Муравьев. — Как говорится — двигай телом — это дело. А замерзла — попляши.

— Ну ты, Муравьев, и пидорас! — Оксана порывисто бросилась в коридор.

— Не пидорас я, а Фантомас, — захохотал Муравьев. — У-бу-бу-бу-бу!

Сильно хлопнула входная дверь. Муравьев взял со стола жутковатую затвердевшую воблу, хлопнул ей по руке.

— Какавушков! — выкрикнул он.

— Ау?

— Иди сюда, чего покажу, — коварно улыбнулся Муравьев.

А на жестяной подоконник за окном упала первая сероватая городская снежинка...