Вот и я

Только ощущение тесноты и больше ничего. Много людей, и непонятно, удастся вывалиться из открытых дверей или нет. И давят со всех сторон. Но я же маленький, не вижу, кто. Вот платье, яркое-цветастое, вот пиджак серый, карманы засалены по краям. Сумка хозяйственная у меня над головой. Рука с черными густыми волосиками на кисти прямо перед моим лицом. Но я терплю, лишь бы выйти. 
Мне кажется, что между платьями, пиджаками, сумками я вижу карлика. Но не того, что из стихов Блока. Не того, что держит маятник, не того, из-за которого опочил ребенок. 
(Опочил — значит умер. Я знаю) 
А того, что живет неподалеку. Он знает, что я боюсь его и специально пугает меня, когда встречает во дворе. Это все из-за стихов Блока. Я испугался, а он почувствовал это. И теперь жутковато скалится, глядя на меня. Точно хочет сказать: я еще доберусь до тебя. 
(Страх хорошо заметен для тех, кто пугает, говорит мама. Это правда. Я знаю.)
И все равно я боюсь карлика. Потому что вчера он просто скалился, а, быть может, завтра он решит добраться до меня. И остановит часы. И про меня тоже скажут: «опочил». 
(На самом деле он просто нездоров. Нездоровые люди могут вести себя странно, говорит мама. Это все из-за стихотворения. Мама говорит, что я очень впечатлительный и было ошибкой читать такие стихи. Она права. Он просто нездоров. Но будет ли мне легче от этого, если нездоровый карлик оскалится и остановит часы?) 
Лишь бы выйти из автобуса и там, на свободе, встретиться с мамой и старшим братом.. Контролер где-то впереди объявляет остановку. Неразборчиво. Только ясно, что это она. Моя. 
Чуть приподняло и понесло к выходу. На ногу больно наступил этот жирный в потертом пиджаке. Мама там, где свет. 
(А ну-ка, постой! Ты знаешь значение слова «опочил»?!)
Ступеньки, ступеньки...
Мама. 
— Ты чего плачешь, дуралей? Испугался, что не выберешься? Здесь все выходят. Конечная. 
— Ничего я не испугался. Мне бы продышаться. 
— Он карлика боится, — докладывает брат, — из второго подъезда. 
— Этот человек просто нездоров. — отвечает мама и зовет, — пойдемте! Идти далековато, но будьте мужиками. Чур, не ныть! Лучше присматривайтесь. Даже на такой дороге можно найти что-то интересное. Найдите палки и сделайте сабли. А кто дойдет и не заноет, тот сегодня услышит голос моря! 
— Голос моря? Какой он? 
— Дойдешь, услышишь. 

***
Солнышко. Жарко. Брат что-то чертит носком ботинка в дорожной пыли. Это что-то очень важное. Это буквы. Он такой умный, мой брат. Я не умею писать, но могу складывать буквы. Из них иногда получаются знакомые слова. 
Но когда я хочу прочесть то, что брат написал в пыли, он стирает подошвой написанное. 
(В пыли и на песке всегда пишут самые страшные тайны. Я знаю.) 
И мне, наверное, никогда не узнать, что он там написал. Потому что он уходит вслед за мамой. 

***
Но идет не по тропе, а рядом, и рубит палкой траву. Это у него сабля. 
А я бегу за ним. 
Ведь у меня нет сабли. 
Когда я вырасту, то обязательно научусь находить палки. Такие, из которых можно сделать саблю. 
— Это уметь надо. Сабли-то делать. И еще должно повезти. Не всякая палка может стать саблей. И трухлявые не подходят, и кривые, и с трещинками...
— А какие подходят? — Я стараюсь выглядеть равнодушным. Если брат заметит, что я слишком заинтересован, то может не раскрыть самый важный в мире секрет. — Какие палки могут стать саблей? 
— Такие, как у меня. — Отвечает брат. 
И я внимательно смотрю под ноги, вглядываюсь в сухую, выжженную солнцем траву. Но такой, правильной сабли не нахожу. 
У меня никогда не будет правильной сабли. 

(Мама! Почему у всех есть правильные сабли, а у меня нет? )
Но я не задаю этот вопрос. Потому что я мужик и чур, не ныть. И еще потому, что мама ушла далеко вперед. И чем дальше она уходит, тем важнее становится. И я не знаю, бежать ли за ней, искать ли палку или просто присматриваться. 
Я решаю бежать и присматриваться. Высокая трава вокруг. Кузнечики прыгают от меня в разные стороны. 
Брат остался там, позади. Рубит траву. Правильной саблей. 
(С такой саблей никакой карлик не оскалится). 
А у меня нужной палки все нет, только трава несется, мелькает мимо. И вдруг земля оказывается совсем близко перед глазами...
Болят ладони, колени и особенно локти. 
Где брат находит такие правильные сабли? Вот я только какие-то банки в траве нахожу. 
Встаю и, сказав себе: «Чур, не ныть!», потираю ушибленные места. Так что там за банка? 
Ржавая, но крепкая. С гранями, будто это огромный стакан. И крышка. Что-то нацарапано....
— Откуда у тебя фляга? — Спрашивает брат. Он прорубил своей саблей ход ко мне. 
— Это фляга? 
— Да. Немецкая. Походная. Там внизу должно быть написано.... ну-ка, дайка сюда! 
Я отдаю ему флягу. 
— Да, точно. Вот, видишь буквы. Не разобрать. Фу! Ржавая. Со времен войны здесь. 
— Немецкая? 
— Ага. Хочешь, отдам тебе за нее саблю? 
— Свою! Отдашь? 
— Ага. На, бери. Только уж храни.
Он протягивает мне саблю, а ржавую немецкую флягу засовывает себе под мышку. 
Правильно мама говорила — не ныть и приглядываться. 
(Вот и у меня есть сабля! Мы посмотрим, кто теперь опочит при встрече со мной). 
— А что ты чертил на земле, у остановки? 
— Это секрет. За одну ржавую флягу и сабли достаточно. — Говорит брат. — Вырастешь, расскажу. 
(Мама! Теперь у меня есть сабля, но мне почему-то больше всего хочется вырасти и узнать, что написано в пыли у дороги. Но для этого надо вырасти. 
Или все же спросить маму? Что за страшная тайна написана в пыли?). Но она далеко. Надо идти. Надо идти быстро. 
Так и траву не успеешь порубить новой саблей.
— Эти камни с надписями, это древние камни? 
— Довоенные. Здесь кладбище было. А потом бомбежкой разворотило. Сильные бои. Давно. Долгое время назад. 
( «И, как время безрассветная, шевелясь, поникла мгла», — вспоминаю я. Это всего лишь стихи. Было ошибкой читать их.) 

***

— Раньше мы с ребятами кости находили. Разобрали в коллекции...
— А где твои кости? 
— Потерял... 
— Значит, мы идем по кладбищу. 
— По бывшему кладбищу, да...
Я возвращаюсь на тропинку. Мне не хочется больше рубить траву. Я боюсь, что не все кости друзья брата нашли и разобрали в коллекции. И где-то там из травы взглянет на меня пустыми глазницами череп...
(И скажет голосом карлика: ты знаешь значение слова «опочил»?)
Мама! Почему ты так быстро идешь? 
— Мама уже почти там, побежали! — Зовет брат и, не дожидаясь, бежит вперед. 
И я бегу и не смотрю по сторонам, чтобы не видеть коллекционные кости. 

Маму не догнать. Она всегда уходит вперед. Наверное, все мамы делают так. 
(Мама, не уходи быстро, будь рядом!) 
Мы стоим у спуска к пляжу, и теперь перед нами море. От него веет прохладой. Оно синее-фиолетовое-зеленое-серебряное-черное. 
(«Стало тихо в дальней спаленке. Тихий сумрак и покой». Это всего лишь стихи. Я знаю.) 
— Пошли! Мама знает немецкий! Она скажет, что написано на моей фляге! — Кричит брат и, не дожидаясь, спускается, бежит на пляж. Но я еще жду. Чтобы отогнать злого карлика, у меня есть сабля. Так что обойдусь без брата и его таинственной-страшной надписи в пыли. 
Вот оно море! 
(И, как время безрассветная, шевелясь, поникла мгла). 

***

Брат забыл самое главное. Сегодня я не зря мучился в духоте. Не зря бежал. Не зря так и не порубил траву своей замечательной саблей. Не зря отдал флягу. Не зря упал, ободрав колени, локти и ладони. Не зря злой карлик так и не смог схватить меня и разъяснить значение слова «опочил». 
Сегодня, как обещала мама, я услышу голос моря. 
Я прислушиваюсь. 
— Вот и ты. — Говорит море и дует на меня прохладным ветром. — Вот и ты. Вот и ты. 
И качается. И сверкает. И блестит. 
— Вот и ты. Вот и ты. Вот и ты. 
И я чувствую его дыхание, и вижу его бесконечность, и слышу его голос. И отвечаю: 
— Да! Вот и я. Вот и я.