The Golden Age of Grotesque

Молодой д’Артаньян, как известно, заявился в Париж из Люпьяка верхом на коне, с пятнадцатью экю в кармане. Конь же въехал в Москву из Краснодара, использовав для этой цели плацкартный вагон.

Имеется в виду вовсе не конь гасконца, но Конь с большой буквы, молодой краснодарский журналист с непарнокопытным прозвищем, главный герой книги Льва Рыжкова «Самая пьяная газета в мире». С д’Артаньяном его роднит не столько лошадиная тематика, сколько жизнерадостность, азарт, вера в себя, готовность к свершениям и жажда подвигов.

Провинциал завоёвывает столицу, неисчерпаемая и вечная тема. Можно также сказать, что перед нами классический роман воспитания, Bildungsroman, история духовного и социального становления главного героя.

Итак, воспитание и завоевание. Если д’Артаньян встречает трёх мушкетёров, то наследник его, деятельный краснодарский шевалье, погружается — лучше сказать, вливается — в трудовые будни газетной редакции, состоящей из буйных алкоголиков. (Газета, что характерно, носит название «Творческая интеллигенция».)

Беззаветный трудовой алкоголизм, вдумчиво и компетентно описанный, не является, всё же, главной темой повествования. Он — психоделический фон, на котором время и персоналии сверкают — лучше сказать, переливаются — всеми своими несносностью и неповторимостью.

Сегодня много пишут о девяностых, восьмидесятых, семидесятых и так далее вглубь веков. Иногда это даже набивает оскомину. Нольнольные, удивительно, практически не вспоминаются. А ведь начало века имело свою, неповторимую специфику, которая великолепно показана в книге сквозь, так сказать, призму вечно полного стакана.

Нельзя было без головокружения перевести дух на переходе между старым и новым мрачными временами, учитывая стремительность, с которой они сменили друг друга. Нельзя было сделать это, не веселясь, — даже когда веселье оказывалось гибельным, или просто поводов для него не хватало. Весёлость и головокружительность уникального фрагмента эпохи — вот о чём она, летопись под названием «Самая пьяная…».

Нольнольные, странное мгновение перехода, добродушного нетрезвого безвременья. Типажи, прошедшие (или непрошедшие) тогда своё становление, обречены и дальше быть странными, как бы зависшими в экзистенции. Молодёжь нольнольных, теперь уже не молодёжь, всё так же убеждённо бестолкова.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Ну, может, и не очень прекрасно, но я тебя запечатлею. — И запечатлел.

«У нас была великая эпоха», — написал о своём детстве Эдуард Вениаминович Лимонов. «У нас была нелепая эпоха», — говорит Лев Валерьевич Рыжков о временах своего становления. Делает он это без брезгливости, без ностальгии, по факту запечатления вдумчиво и любовно. Каковы бы ни были времена, художник найдёт в них неповторимое, а значит, драгоценное. 

Шедевр — а я считаю эту книгу безусловным шедевром — на то и шедевр, что из-за стола поднимаешься всё ещё чуточку голодный. Можно запросто делать второй том. Можно написать и про двадцать, и про десять лет спустя.

Эти персонажи напрашиваются на эпопею. Мы знали их, мы жили среди них; а то и до сих пор живём. Но не каждый автор сумеет так стремительно и легко смазать с этих персонажей краску будня, обнажив их могучую архетипичность.

Уже один только «савеловский тигр» — вечный типаж, как Гамлет, брат Карамазов или граф де ла Фер. Я знал точь-в-точь такого, читая о злоключениях тигра, я представлял того, другого, лицо. И главный редактор газеты Кукурьев, подвижник алкоголизма, его я тоже знал, неважно, что под другой фамилией. Я даже сотрудника Гыргылхыра опознал чётко, хотя за всё повествование он не сказал и слова. Присутствует в повествовании и лично Мерилин Мэнсон. За него не скажу, знаком не был. Но именно его в те годы слушал.

We're the low Art Gloominati,
And we aim to depress
The scabaret sacrilegends
This is the Golden Age of Grotesque…

Отличный, кстати, эпиграф к роману.

Многочисленные и эпизодические персонажи: восточные люди, свирепые бабки, ларёчники, налётчики, словопацаны — живы и жизненны, мастерски выписанные одним-двумя ударами кисти, лаконичным и выверенным языком.

Диалоги блистательны, особенно в контексте. «Твой жених говорит бре-ке-ке! — Говорил и будет говорить».

Максимум выразительности при минимуме средств — аксиома подлинного искусства. Юмор груб, разителен и наповален. Другого в такой истории быть не может. Если эпос допускает юмор, то юмор может быть только грубым. В «Бравом солдате Швейке» ещё грубее всё.

Сюжет правильно закручен, лих и разухабист, но не отвлекает от атмосферы. Её воссоздание, в случае литературного произведения правильно сказать, сотворение, — всё-таки важнее сюжета.

Нынешние времена (а значит, и типажи), конечно же, не в пример тревожнее и мрачнее. Тем более ценна такая книга, вполне себе солнечным зайчиком, а не сопящими в горле комьями воспоминаний. Хотелось бы наехать на что-нибудь в ней, для равновесия, но не получается.

Я читал её, ловил эти отблески недавних, но уже раритетных, времён, когда турникеты, камеры наблюдения и дроны-убийцы значили гораздо меньше, чем сегодня. И, должен сказать, я восторгался, иной раз прямо-таки по ляжкам себя хлопал, что такую достоверную, искромётную, свободную и раскованную книгу можно написать в наши дни.

Стакан, полный дурманящего зелья, рукопись, полная непринуждённости и жизнелюбия. Если её выход не станет большим культурным событиям, то роднулям, делающим засилье в литературе, двойные стыд и позор.

На сайте Льва Валерьевича он охарактеризован как самый лучезарный писатель современности. Думаю, это действительно так.