Продавцы игрушек (Часть вторая)

Мужики шутили, смеялись, и было видно, что по этой дороге они шли не первый раз. Сашка плелся за ними. Солнце пыталось заглянуть ему под низко надвинутую шапку прямо в глаза укоризненным лучом. «Враг народа». Он сейчас становился им: спекулянтом, расхитителем социалистической собственности. Тем самым, про которых писали в газетах, которых он ненавидел всем сердцем. Но и выбора у него не было — вооруженные бандиты на складе были тому доказательством. Командир связывал его этой буханкой не хуже цепи. Или он с ними, или Сашка Вяткин станет одним из тысяч пропавших без вести.
До рынка было совсем недалеко. Мужики тут же растворились в толпе, договорившись встретиться на этом месте через десять минут.
***
Буханка под фуфайкой жгла кожу словно уголёк. Ему казалось, что все на него смотрят. Все эти замотанные в платки и шарфы, придавленные к земле, люди с землистыми лицами. Они шарили впавшими глазами по сторонам, выглядывали и впивались глазами в грудь Сашки, словно каким-то звериным чутьем узнавали, что у него есть еда. Он поймал один взгляд, второй, третий. Ещё немного, и эти люди, разложившие на лотках тусклые золотые перстни, часы, одеяла, книги, печные трубы, пузырьки, валенки, кинутся на него, вытянув вперед высохшие обветренные до красноты руки с жёлтыми ногтями.
Подступила дурнота. Люди чёрной галдящей толпой кружились над ним, тянулись, цепляли за одежду, смотрели, каркали. Он шёл через толпу. Сначала медленно, потом быстрее, стараясь выбраться на свободу, вдохнуть воздуха, который вдруг кончился в груди. Он заметался и попёр напролом туда, где виделась пустая улица. Раздались первые крики: «Держите его», «Вор!», «Ловите!» Он слышал их и слезы текли по щекам — вор? Да вор, он украл. Украл хлеб у этих людей, чтобы не говорил Носырев, украл чуточку их жизни. И сейчас сворованное билось и жглось у самого сердца.
По сторонам потянулись дома. Он свернул в какой-то переулок, поскользнулся, упал. Поднял голову и увидел маленькую девочку, уставившуюся на него тёмными глазками бусинками. В намотанных шарфах, она была похож на шарик, из которого торчали ножки в дырявых обрезанных валенках. В варежке она кое-как сжимала веревку, привязанную к санкам, на которых стоял бидон, который обнимал старый, вытертый серый заяц с глазами пуговицами.
Минуту он смотрел на неё. Солнце поднималось выше, освещая силуэт девочки, заставляя топорщащиеся волоски на платке светиться. Он решился.
— Продай зайца, — прохрипел он.
Она молча смотрела на тайком показанную буханку. Потом нерешительно кивнула, подковыляла к санкам, взяла зайца, крепко его обняла и протянула Сашке.
Тот схватил игрушку, сунул за пазуху, а взамен быстро, чтобы никто не увидел, переложил буханку в пустой бидон.
— Беги домой. Со всех ног беги.
Девочка кивнула и побежала, то и дело оглядываясь на санки, в которых было настоящее сокровище. Сашка проводил её взглядом, потом коротко осмотрелся — плетущимся к колонке за водой людям до него не было дела. Встал, отряхнулся, поднял уши у шапки, чтобы не сразу узнали, и вернулся на место встречи, где коллеги уже выглядывали его в толпе.
— А мы думали сбежал.
Сашка только помотал головой.
— Купил чего?
— Да.
— Тогда пошли обратно.
***
— А говорили не вернётся, — Носырев похлопал Сашку по спине. — Ну показывай, что выменял?
Заяц был извлечен из-за пазухи.
— Игрушка? — удивился командир.
— У меня в детстве такой был, — выдал придуманную по пути версию парень.
Мужики даже смеяться не стали. Покрутили у виска пальцами, да разошлись по уже загруженным машинам.
— Везём на материк станки — едем аккуратно, не лихачим. В колонну встанем у Обуховского завода. Если спросят, где были, скажите — чинились. Следы ремонта сделали. Короче, как обычно. Всё понятно?
— Так точно, — вместе со всеми ответил Сашка. Он и стал теперь одним из них, хотел этого или нет.
***
— Что, наш блаженный, опять игрушку купил?
— Ага. Говорил же ему — ну хоть подштанники себе нормальные возьми — застудишь же мужское. А он... Тьфу.
— Его дело. Ты глянь, какие часики взял — Дент Лондон! Золотые! И цепочка пудовая.
— А я ложек взял серебряных — весь лоток сгрёб у деда. Всё едино пропью, а их хоть по одной пропивать можно.
Водители беседовали и попивали чай из кружек. В блиндаже было жарко — печка, натопленная почти до красна, распространяла волны живительного тепла, выгоняя из тела скопившийся за рейс холод.
Сашка рассматривал свою коллекцию. Два медведя — один коротколапый, из мягкой пушистой ткани, набитый ватой. Второй — криво сшитый из старой солдатской шинели, с головой из папье-маше, вдавленной в нескольких местах и глазками, нарисованных углем. Большая кукла с фарфоровой головой и тряпичными руками. Жутковатый на вид пупс из ваты с крохотной несоразмерной телу головкой. Деревянная лошадка на колесах. И конечно, серый заяц, внимательно осматривающий нового соседа по лежанке своими глазками-пуговицами.
— Смотри, это жирафа из Африки, — рассказывал он зайцу. — Стоит же он буханки?
Пляшущий в печке огонь кидал неверные тени на стены и казалось, будто заяц кивает.
— Вот и я думаю, что стоит.
Сашке нравилось думать, что покупая игрушки вместо ценностей, он спасает детям жизни.
Сашку пытались заставить делиться, требуя брать ценные вещи. Но он оставался верен своему решению.
— Берите, — протягивал он злобно шипящим мужикам очередную куклу.
Они не брали, лишь ругались.
Командира же он не видел давно — видать, и так всё шло как нужно и личное его присутствие более не требовалось. А с Сашкой теперь в кабине ездил Егорыч.
***
— Держи! Да держи ты, утонешь, дурак!!! Хватай!!!
Орали точно ему. Какой-то частью замутненного диким холодом и паническим страхом сознания он это понимал. Как и то, что если он не схватит протянутую ему палку, то набрякшие от воды телогрейка и ватные штаны утянуть на дно — к его грузовику, чьи фары всё еще светили вверх через мутную зеленоватую воду. Палка маячит совсем близко. Но налитые свинцом руки не поднимались, а рукавица не гнулась. Кое-как, зубами сорвал рукавицу и ухватиться за обледеневшую деревяшку. И тут же — рывок.
Он уже не помнил, как его втащили на лёд, как срывали с него стремительно дубеющую одежду, как проталкивали через сжатые в судороге зубы кружку со спиртом.

Потом был горячечный бред, санчасть, жуткие сны, где игрушки все вместе тащили его из кабины провалившейся в полынью машины, и как один из мишек остался в кабине вместо него, крепко держась за баранку лапами.
Обошлось — даже не заболел. Врач осмотрел его и не нашел повода оставлять в лазарете — каждый водитель был на счету и здоровый парень, занимающий койку, мог вызвать ненужные вопросы.
Сашка вернулся в блиндаж, где его приветствовали, будто вернувшегося с того света: хлопали по спине, жали руку, поздравляли с новым днём рождения. Когда он плюхнулся на свою лежанку, вспомнил про сны и захотел поблагодарить медведя за помощь. Но среди других игрушек его не оказалось. Он уж было хотел спросить, не брал ли его кто, но увидел горку черного пепла там, куда он усадил мишку, перед тем, как выйти на трассу.
***
За прошедшие месяцы он ещё дважды находил горки пепла. Один раз, когда каким-то чудом вывернул из-под пулеметной очереди Юнкерса, неожиданного сваливавшегося на колонну грузовиков из тёмных плотных снеговых туч. Мужики только чесали затылки: как так — кабина как решето, весь груз в дырках, а водитель — живой. Только Сашка знал «как так». Но куклу было жалко до слёз.
Как и чудную жирафу. Она «сгорела» просто так — он так и не понял, почему. Видно, даже не заметил касания смерти.
Четыре игрушки. Четыре шанса обмануть Горбатую. «Покупка» игрушек приобрела для него новый смысл. Но возили они хлеб теперь на другой склад и буханки ему больше не выдавали.
***
Метели февраля сменились на звонкую мартовскую капель. А там и апрельское солнце выглянуло. Запахло весной. Машины шли по ступицы в воде, нагруженные лишь на половину. По истончившемуся, покрытому трещинами льду, ездить становилось слишком опасно. Уже две недели он не заезжал на хутор — дорогу туда развезло и машины бы завязли в рыхлом мокром снеге. Сашка в тайне желал, чтобы этот хутор совсем сгинул, чтобы он мог и дальше просто возить муку, свиные туши, масло, вывозя обратно так нужные на фронте снаряды, патроны и даже людей. Иногда получалось посадить на пассажирское сиденье двух, трех детей. Это были самые лучшие рейсы, ненадолго прогоняющие чёрные мысли о выпавшей ему доле.
***
Голос, зачитывавший список преступлений их «шайки», звучал, будто из репродуктора и каждое обвинительное слово болью отдавалось в сердце. Сашка уже знал, что в их «преступную группу, возглавляемую заместителем по технической части пятой автоколонны военного округа города Ленинграда» входили не только известные ему водители и солдаты роты охраны, но и заведующие складами и магазинами, продавцы, повара и рабочие столовых. Уже не удивляясь, слушал на допросах и очных ставках о десятках килограммов изъятых золотых и серебряных изделий, ведрах драгоценных камней, сотнях предметах искусства, каких-то нереальных суммах в наличных деньгах и облигациях. Сашка, крутя баранку, был лишь одним из маленьких винтиков созданной Носыревым схемы обогащения на человеческом горе. Но он отчетливо понимал, что насколько бы не было мизерным его участие в преступлении против Народа, наказание будет одним.

И вот оно — наказание.
За спиной — выкопанная в мокрой чёрной земле траншея. Впереди — смотрящие на них дула винтовок и злые, ожесточенные глаза собравшихся ленинградцев. Справа и слева — его подельники. Такие же, как и он — враги народа. Вот как обычно веселый Командир, вот заведующий складом, которому они сдавали хлеб, вот Валька, водитель второго грузовика, Егорыч. Остальные стоящие не были ему знакомы. Не все дожили до вынесения приговора — многие не дожили до вынесеня приговора.
Осужденные реагировали на происходящее по-разному: кто-то раз за разом умолял о прощении, клянясь искупить вину в боях за Родину, кто-то просто плакал, большинство же просто ждали, понимая, что всё, что могло быть сказано, уже сказано на суде.

Стоять было больно — жутко болели отбитые почки и кое-как сросшиеся сломанные ребра. Постоянно хотелось в туалет. В одной полотняной рубахе на голое тело было очень холодно. Но к холоду он уже привык. Как и к голоду. Этого в Крестах было вдоволь. Но он почему-то выжил. Скорее всего, благодаря зайцу, которого успел схватить, когда НКВДшники вытаскивали его из блиндажа, и которого он не отпускал даже во время допросов. Заяц не давал сойти с ума и беседовал с ним в одиночной камере, когда пустые кишки до боли скручивало судорогами.
Вот и сейчас, бурый, от впитавшейся в него Сашкиной крови, заяц с оторванной правой лапой и поникшими ушами, посмотрел на впавшие темные глаза и заострившиеся скулы.
— Ну что, зайчик, все же было не зря? Мы же спасли тех детей?
— Спасли, — заяц был абсолютно уверен, хотя сам Сашка сомневался, что одной буханки хлеба хватило «продавцам» до весны. — Не зря. Ты молодец. Ты сделал всё, что мог.
— Да, я сделал, что мог.

— Тооовсь! — прозвучал зычный голос.
Внезапно, серые низкие тучи разошлись. Показались лазоревые небеса, и яркое солнце осветило всех собравшихся.
Сашка улыбнулся касанию тёплых лучей и лишь крепче сжал зайца в руках.
— Пли...
***
Пули роем злобных ос набросились на тела. Они жалили, били, рвали, утаскивали с собой в бездонную тьму на дне траншеи.
Удар в плечо, удар в грудь, удар в ногу. Было больно, очень больно, но только и всего. Он представлял, как где-то одна за другой оседают горками пепла игрушки. Слезы покатились по лицу, оставляя мокрые, стягивающие кожу морозцем, дорожки.
Вот и последняя пуля. В сердце — прямо в зайца, зажатого в сведённых пальцах. Секунда — и в них остался лишь холодный воздух, а серый пепел облачком улетел в сторону Финского залива, подхваченный порывом ветра.

В повисшей тишине раздались несмелые говорки, перешептывания, кто-то из стариков начал креститься. Солдаты непонимающе опустили винтовки. Сержант, командующий расстрельной командой нашел глазами представителя НКВД и кивнул ему, а затем на одиноко стоящего на земляном бруствере улыбающегося парня, словно спрашивая: «И что дальше?».
Тот дернул подбородком мол «Заканчивай».
Сержант испуганно отрицательно замотал головой.
Комиссар недовольно сжал губы, глянул на волнующуюся толпу, потом на шпиль Адмиралтейства, затянутый в маскировочный чехол, поправил кепку и, решившись, потянулся к кобуре за пистолетом.

Застёжка никак не расстегивалась. Под взглядами сотен глаз он теребил непослушную полоску кожи, но она не поддавалась.
Волнение толпы усилилось, а пауза затягивалась.
— А, — махнул он рукой, бросив бесполезные попытки, — в штрафбат, на передовую. Там разберутся.
Проверил, что на этот раз кобура расстегнулась легко, хмыкнул и ушёл заполнять бумаги.

© 2022