Продавцы игрушек (Часть первая)

Сашка крепко сжимал руль, но все равно зубы выбивали дробь. То ли от вибрации двигателя, давно требующего капиталки, то ли от страха. Первый рейс. Фары кое-как разгоняли тьму с лениво кружащимися в ней снежинками. Мыслями он был уже там, впереди, на Дороге жизни, где хрустел под колесами обманчиво надежный лёд и мелькали еле заметные вешки. Но впереди, был Ленинград, где его ждали. И он оправдает доверие Родины, доверие Народа, как вдохновенно вещал вчера политрук. «Полуторка», Газ-ММ, доставшийся ему, был крайне «уставшим», но Сашка, понимал, что «салаге» другой бы и не дали. Он даже успел порадоваться, что машина была довоенного выпуска — с изящными крыльями и полноценной закрытой кабиной. Механик, наскоро покопавшийся в двигателе, буркнул: «Доедет».
«Доедет», — убеждал себя Сашка, прислушиваясь к скрипу кузова, куда один за другим грузили мешки с бесценной Там мукой, ощущая, как грузовик все больше проседает на задних рессорах.
«Доедет», — зло повторял он, пытаясь воткнуть передачу под визг шестеренок.
«Доедет», — успокоился он, когда перегруженная машина всё-таки тронулась и, под надрывные завывания изношенного двигателя, принялся нагонять колонну.
Он проехал метров триста, когда прямо на ходу, внезапно появившись из темноты, на подножку заскочил Носырев, узнаваемый даже в темноте в своём пижонском командирском тулупе. В кузов залез ещё кто-то и, грузно ворочаясь, устроился на мешках.
— Доедет? — весело спросил он с трудом протискиваясь в тесную кабину, безжалостно утрамбовывая Сашку.
— Так точно, товарищ... — Саша попытался обернуться и рассмотреть второго пассажира.
— Ты рули давай, — заворочался Носырев, устраивая ППШ на коленях и мешая оглянуться, — не отвлекайся.
***
Ехали медленно, постоянно останавливаясь — техника, а иногда и люди, не выдерживали экстремальных условий эксплуатации. Кто-то глох, и вся колонна ждала, пока машина заведётся. Пару раз они проползли мимо стащенного с дороги грузовика с открытым капотом, в котором ковырялся водитель.
— Фары включи, — посоветовал ему Носырев, видя, как Сашка, сощурившись и почти воткнувшись в стекло, высматривает еле видимый борт вперед идущей машины.
— А фрицы не увидят?
Тот только фыркнул, глядя в темноту по правому борту, где всё лучше было слышно нарастающую канонаду.
— И дверь открой.
Пассажирскую дверь опытный Носырев и не закрывал.
— Так холодно же...
— Дело твоё.
Сашка подумал и распахнул дверь.
Большинство машин ехало с включенными фарами, предпочитая демаскировку шансу не провалиться в полынью. А открытые двери давали шанс водителю успеть выпрыгнуть из тонущей машины. Периодически из темноты выплывали регулировщики с флажками в руках. Иногда пропускали встречные колонны, объезжающие по встречной полосе опасные участки, утыканные вешками с трепещущими на ветру красными флажками.
Грузовик еле тащился. Белая бесконечная извилистая похрустывающая дорога, неторопливо стелившаяся под колеса, убаюкивала. Усыпляла...

— Проснись, солдат!
Саша вскинулся и шлёпнул себя по лицу рукавицей. Регулировщик махал ему, показывая, что нужно поворачивать.
Машина послушно свернула на плохо раскатанную колею и, буксуя колесами, стала удаляться от основной трассы. Саша оглянулся — за ним ушли ещё несколько машин. Основная же масса продолжила движение прямо.
— Товарищ командир, разрешите обратиться!
— Разрешаю.
— А почему мы свернули?
— Много будешь знать, быстро состаришься, — весело хохотнул Носырев, сбивая ему ушанку на глаза. — Твоё дело рулить, понял?
Что-то в тоне его голоса изменилось и Сашка втянул голову в плечи.
— Так точно.

Минут через пятнадцать, вперед показались темные строения. Скорее всего, они приехали в один из рыбацких хуторов, множество которых было раскидано по берегам щедрой на рыбу Ладоги.
— Рули к лабазу.
У большого здания стояла женщина с фонарем, прикрытого сверху платком.
— Васька, ты чего так долго? — грузно подошла она к машине по утоптанному снегу.
— Глуши пока и разомнись, — сказал Сашке Носырев, выкарабкиваясь наружу. — Да Гришка не завелся, вот, пришлось пионера ангажировать.
Дальнейшего разговора слышно не было, но из лабаза выбежало несколько мужиков и начали споро выгружать мешки из кузова и таскать их внутрь.
Сашка вылез из промерзшей насквозь кабины и попытался согреться, прыгая на месте.
Рядом вспыхнул огонёк, осветивший небритое лицо солдата в телогрейке с винтовкой на плече. Вероятно, именно он сидел в кузове.
— Оставить посмолить? — прозвучал насмешливый хриплый голос.
— Не курю.
— Ну и зря, — солдат выдохнул теплый дым в лицо продрогшему парню, заставив того закашляться.

Тем временем, кузов опустел, и те же мужики стали загружать совершенно неотличимые по виду мешки обратно. Один зацепился за торчащую из борта щепку и с треском порвался. На снег посыпались буханки хлеба, которые мужики кинулись собирать под рассерженные крики женщины.
— Тебя как звать, пионер? — Носырев грубо повернул к себе оторопевшего от увиденного парня, заглядывая ему в лицо.
— Александр Вяткин, товарищ командир.
— А я Василий Петрович Носырев. Будем знакомы.
Зампотеха пятой автоколонны он знал, но лично знаком не был. Это был шумный, говорливый человек, который, казалось, был везде и одновременно. Голубоглазый, вечно улыбающийся, в неизменном тулупе и папироской в углу рта, он создавал впечатление рубахи-парня. В него были влюблены санитарки и радистки, ему были рады в любой компании. Механики у него ходили по струнке, а простои автопарка из-за поломок стремились к минимуму.
И вот сейчас этот идеальный, как виделось Сашке, человек, занимается очень странными делами в компании очень подозрительных людей.

— Вот скажи мне, Александр Вяткин, ты Родину любишь?
— Люблю.
— А советскую власть любишь?
— Люблю.
— А советских людей любишь?
— Люблю.
— А жить ты, Александр, любишь?
— Люблю, — Сашке не нравился разговор, не нравился дым, не нравился ухмыляющийся щербатым ртом солдат с винтовкой, не нравился веселый голубоглазый Носырев.
— Там люди тоже любят жить, — белый рукав тулупа махнул в сторону Ленинграда. — Тоже любят советскую власть и Родину. Но понимаешь в чем закавыка — вот как думаешь, сколько из тех двух тонн муки, которые погрузили тебе в кузов, достанется людям?
— Вся?
— Нет. Ты привезешь её не людям, а Советской власти. А Советская власть сгрузит её на склад, закроет на десять замков и сверху чекистов с маузерами посадит. Или сожгут, как сожгли Бадаевские склады. Пять часов горело — даже тушить не пробовали, — в голосе Носырева прорезалась злая горечь. — И это сгноят или крысам скормят. Лишь бы людям не дать. А мы им хлеб даём. Настоящий вкусный хлеб из муки, которые баба Нюра печёт день и ночь. В руки дадим. Ешьте, дорогие мои советские люди, живите! Понимаешь?
Сашка несмело кивнул.
— Что ты понимаешь?
— Что мы спасаем людей от голода.
— Молодец. И это, как ты там сказал твоя фамилия, не Морозов ли?
— В-в-вяткин, — заикаясь быстро сказал Сашка, чувствуя даже через две телогрейки уткнувшийся в спину ствол винтовки.
— Тогда поехали, Вяткин, спасать людей.

Носырев выбросил окурок в снег и полез в кабину.
— Заводи.
Сашка протиснулся на водительское сиденье. Электростартер работал и крутить ручку было не нужно. Достаточно повернуть рычажок зажигания, убедиться, что стрелка амперметра качнулась, умудриться поставить носок валенка на педаль стартера и вдавить её, чтобы двигатель чихнул и подхватился. Подгазовав и дождавшись, когда мотор заработал ровно, он посмотрел на пассажира.
— Поехали, — махнул тот рукой. Все три машины развернулись и вскоре вернулись на трассу.
***
В Ленинград заехали в предрассветных сумерках.
Мимо потянулись какие-то кирпичные промышленные здания. Ни людей, ни машин на встречу не попадалось. Один раз их останавливал патруль, но Носырев быстро решил вопрос, показав какие-то бумаги.
Почти час они кружили по лабиринтам улиц, пока не заехали внутрь просторного слабоосвещенного склада. Звук двигателя гулко отражался от стен, а в свете фары периодически возникали грузчики с мешками и ящиками.
— Вон там вставай, — ткнул пальцем командир на пустое место рядом с группой курящих людей.
Машина остановилась, а Сашке в лицо тут же посветили фонариком, ослепив и заставляя закрыться руками.
— Петрович, это кто?
В руке мужчины показался Вальтер.
— Новик это наш, спокойно. Сейчас всё объясню.
— Саша, — обратился Носырев к напуганному Сашке, — сиди пока тут, из машины не выходи, ни на кого не пялься, понял?
— Так точно.
Пока командир беседовал с встречающими, маша руками и что-то яростно доказывая, рядом с водительской дверью опять возник тот солдат с винтовкой.
— Умеешь молиться?
— Нет.
— Самое время научиться, — хмыкнул солдат и закурил, — судьба твоя решается, паря.
У капота появились два бандитского вида мужика и уставились на него не мигая. Один демонстративно достал ТТ и снял с предохранителя. Стало жутко. Не как на потрескивающем льду, а вот как-то по-чёрному страшно, по-тёмному, до перекрывшего горло комка, до накатывающего тепла в штанах. Сильно, до сведения ног, захотелось в туалет.
— Че заерзал? Испугался?
— Ага.
— Ничего, юнга, это только первый раз умирать страшно — потом привыкаешь, — солдат сунул ему самокрутку, — на, посмоли, авось отпустит.
Сашка послушно взял и вдохнул горький горячий дым, закашлялся, но тут же затянулся снова. Напряжение стало отпускать. Резко разморило, словно с мороза вошел в жарко натопленную избу. Словно наяву, он увидел печь — старую, с облезшей побелкой, но горячую, пахнущую дымом и домом. Старое цветастое стеганое одеяло на палатях. Деда своего, что-то мастерящего у окна. И маму. Большую и тёплую, почти как печка, даже теплее.
Он затянулся еще, до болит в груди, до кругов перед глазами.
— Но, но. Будет тебе на первый раз. Ишь, как телок к сиське присосался, — смеясь сказал солдат, отбирая оставшийся бычок.
Он уже не казался таким страшным бандитом — просто мужик. Да и вокруг вдруг всё просветлело — не смотря на войну, голод, страдания и смерть вставало солнце, осветившее склад через световые окна под самой крышей своими желтыми лучами.

— Саш, ты там живой? — хлопнул по щеке задремавшего парня Носырев.
— Так точно, — пробормотал Сашка, с трудом разлепляя глаза.
— А то сидишь белый весь. А курить вредно, — Носырев вытащил из-за уха папироску и прикурил от спички, — кашлять будешь и вонять, как сортир после деревенской свадьбы. Понял?
— Так точно!
— Командир, что порешали? — спросил солдат.
— Да. Нормально всё. Ты, Егорыч, дай-ка и ему буханочку.
Солдат понятливо кивнул, слазил в кузов и вернулся с буханкой хлеба.
— На вот. Ща с Генкой и Валькой на рынок сходи. Потолкайся, присмотрись. На эту буханку там что угодно можно сейчас взять. Рыжье и цацки не смотри — ты в них не разбираешься. Хронометры, бинокль морской или кортик офицерский бери не торгуясь. Буханкой не свети — так все обтяпай, чтобы никто, кроме продавца, не видел. И обратно. Пятнадцать минут у вас, — посмотрел он на командирские часы — одна нога здесь, другая там.
К ним уже подходили водители двух других грузовиков с такими же буханками, которые они прятали под телогрейки.
— Их держись и не потеряешься. Опасайся патрулей — найдут хлеб — я тебя не знаю. Всё понятно?
— Так точно.

Окончание следует...

© 2022