Элегия
Егор Кузьмич посмотрел на часы.
— Не могу, Аркаша, правда не могу. Рад бы, да не могу. Ну сам посуди — это ж не менингит у Киркорова, это..., — он сделал многозначительное лицо, — это сенсацией попахивает!
Аркадий посмотрел на часы.
— Ну Егор Кузьмич, ну что вам стоит? Ну прокатимся, водочка там, закусончик типа «Прости мне, мама, блеск в глазах». Все как у людей. И дались вам эти телепузики из ТЭФИ... Сто лет вы без наград жили — и еще столько же проживете. Все равно им приз кроме вас давать некому.
Егор Кузьмич посмотрел на часы.
— Цигель, Аркаша, цигель. В наших репортерских буднях главное — что? Думаешь, матерьял отхватить? Нет, Аркаш, тут ты заблуждаешься. Матерьял по нынешнему времени весь говно. Что про олигархов рассказывать, что про жопы — никакой разницы.
Аркадий посмотрел на часы.
— Егор Кузьмич, миленький, я ж вас не просто так срываю. Я ж все понимаю — вы ж человек занятой, все у вас разъезды, интервью всякие... Я тут слышал, вы у дирижабля интервью взяли на авиасалоне?
— Иэх! — как-то по-бесовски засмеялся Егор Кузьмич. — Шар я себе налил, Аркаш, хоть прям сейчас на первомайскую демонстрацию! И вспомнить вроде неудобно, а тут еще Андрюха зудит — мол, слабо, у этого пузатого спросить про ОСВ — 2? Ну я и спросил. Хорошо хоть с нашей делегацией нарколог ездит — отбрехались кое-как.
Аркадий посмотрел на часы.
— Егор Кузьмич, решайтесь! Когда еще такой день выдастся? Там хоть фотографируй, хоть на бетакам пиши — картинка будет, как в сиэнэне.
Егор Кузьмич посмотрел на часы.
— Ох, Аркаш, если это фуфел какой...
Аркадий оскорбился:
— Егор Кузьмич, мы ж с вами в общаге тогда... помните? Помните?
Егор Кузьмич похлопал Аркадия по плечу:
— Да ладно, Аркаш, не ссы. Это я так, для разговору. Поехали к тебе. Авось успею...
Аркадий радостно похлопал товарища по ватным плечам. Вдвоем они сели в пыльный ржавый «Жигуленок» и неспешно выехали на Кутузовский проспект. Егор Кузьмич блаженно развалился на заднем сидении и закурил. Аркадий покрутил зеркало заднего вида и продолжил разговор:
— А мне вот что самое удивительное, Егор Кузьмич — чего это у нас любая латентность коллапсальна? Ну, менталитет, эгрегор, вся хуйня — понятно. Это мы и без Вернадских знали. А вот корень-то в чем? Causa causarum, так сказать?
— Тут, Аркаш, все непросто, — Егор Кузьмич выдул губами дым в низкий бежевый потолок. — Тут надо серьезно кумекать. Вот почему мы, к примеру, Блока любим, а Ван Дамма — нет? Не потому, что Ван Дамм — хуевый. Это всем и так известно. Просто Блок был мятущаяся душа, страдал, чувствовал, творил — словом, был человеком до мозга костей. Душка. А с другой стороны — к чему нас ведет лапидарная мозговая кашица Голливуда? К смещению экзистенциального центра бытийной рефлексии на силиконовые буфера? На пикачу всяких? Нет, Аркаш, у нас всегда так было — или в говне по уши — или гомеостатичность базисных устремлений, ориентированных на интровертальную градацию формальных ролей в социуме...
— Ну это вы хватили, — заулыбался Аркадий. — Этак вы еще скажете, что дизъюнкция стратационного гомеостаза — всего-навсего пролонгированный в хронотопе инфантильный подражательный комплекс Далматского!
— Да ты и сам рубишь, как Грозный на маслянице! — Егор Кузьмич выбросил сигарету в окно и сложил руки на животе. — Нет, конечно, такого бреда ты от меня не дождешься! Да ты сам-то рассуди, Желетинский что нам говорит — если при форсировании социализации фактор критичности Айзенбаха равен двойке, то любой макрокосм во фьючерсе обречен на дистракшн...
— Вот фак, — призадумался Аркадий. — Энд вот эбаут чэрити? Из ит поссибл ту компликэйт текнолоджикал прогресс энд ол хьюман вэльюс?
— Май нэйм из Егор, — спокойно ответствовал Егор Кузьмич. — Ай лив ин Москоу. Ай эм э комьюнист...
— И то верно, — догадавшись, закивал Аркадий. — Предельная идентификация внутреннего микрокосма с формальными установками внешней бытийности способны нивелировать любой диссонанс, вызванный перманентной акомплиментарностью эго... Точно... Как же это да меня сразу не доперло...
— Вот, Аркаш, учись, а то так и будешь всю жизнь вектора в своем КБ счислять, — Егор Кузьмич, был, казалось, доволен. — Это ж тебе не хуй собачий — сознание-то расширять.
Тем временем они уже выехали из города и теперь их окружили невысокие пригородные избушки.
— Долго еще? — капризно спросил Егор Кузьмич, с неожиданно обнаруженной тоской глядя в окно.
— Да сейчас, вон у той забегаловки повернем, а там по проселку километра три, наверное, — задумчиво сказал Аркадий, выискивая что-то глазами.
— Все говно себе растрясем, — сказал Егор Кузьмич.
Дальше поехали молча. Проселок был гравийным, с небольшим забором по краям. Километра через два началось поле с редким березняком где-то вдали. На этом почти пустом фоне явно выделялась кособокая постройка, похожая на клозет. «Жигули» проехали по траве и остановились. При ближайшем рассмотрении строение тоже оказалось клозетом с побуревшей шиферной крышей, кое-где заросшей сухой жесткой травой.
— Приехали! — радостно воскликнул Аркадий и заглушил двигатель. — Теперь можно и водочки дерябнуть, а, Егор Кузьмич?
— Хуедочки, — пробурчал Егор Кузьмич. — Завез меня хер знает куда, теперь еще и опоить хочешь... Ты случайно не на НТВ работаешь? Как я на церемонию-то поеду? Орбитом прикажешь зажевывать, как пацану какому? Это ты, Аркаш, заебенно придумал. Я тут, значит, хочу ТЭФИ получить, а этому лишь бы за город — и зенки залить! А потом хуй сосать Волжанскому...
— Да что вы, Егор Кузьмич..., — Аркадий был возбужден. Он с трепетом достал из бардачка чекушку «Пшеничной» и банку огурцов «Дядя Ваня». — Просто без водки не покатит. Я сколько раз пробовал — ни хуя. Заходишь — говно говном. А так — мудрость веков, феерия кармы и именины сердца... Короче, давай, Кузьмич, вмажем!
— Ну, Аркаш, смотри, если что — я твоей Лидке все твои явки и пароли сдам со всей хуеботиной. Мне то что, мне-то хуй, я Есиновскому скажу — творческий запой, старик, прости, припоздал, а вот тебя что ждет... Штази и мама сразу...
Молча выпили, захрустели огурцами. Егор Кузьмич с сомнением взглянул на клозет.
— Слушай, Аркаш, ты мне поконкретней объясни... про это...
— Про что?
— Ну... про ту штуку в сортире...
— А, — Аркадий пьяно заулыбался. — Тут, Кузьмич, дело такое. Я вообще эту штуку случайно нашел. Ехал к Алевтине Петровне, к теще моей горячо любимой. Картошку ее собирать. Ох, бля, поездочка была... Я б ей тогда всю картошку бы в брюхо засунул, чтоб у нее зенки полопались... Люблю я ее, сволочину, сил нет. Так вот. Еду, и тут приперло. В туалет. Вдруг смотрю, на горизонте прямо, как фата моргана какая, как терра инкогнита, как пер аспера ад... Ну в общем подруливаю я так культурненько, посрал, сижу, «Комсомолец» штудирую... И тут... Даже и не знаю, как сказать... короче, говно заговорило.
Егор Кузьмич критически осмотрел Аркадия.
— Назюзился уже...
Аркадий оскорбился:
— Егор Кузьмич, да вы что, да я ни в одном...
Егор Кузьмич опустошенно махнул рукой:
— Ладно уж, раз завез — показывай свое говно говорящее. Все равно обратно мы до первого поста доедем... Позору будет...
Аркадий радостно закивал и первым полез из машины. Егор Кузьмич неспешно полез следом. Без защиты стекла клозет выглядел еще более удручающе. Егор Кузьмич постучал по стене и ему ответило сухое, почти полое эхо.
— Милости прошу, — Аркадий уже открыл шаткую дверь и сделал приглашающий жест. Егор Кузьмич двинулся было следом, но внезапно столкнулся со столбом запаха, идущего изнутри.
— Ух, седьмой раунд переговоров с Пересом де Куэльяром! — выдохнул он. — Это ж не вонь, это ж феномен обоняния какой-то! Как ты срал-то тут?
— Да Анфискина прищепка помогла, — признался Аркадий. — Но я-то думал, повыветрится пока...
— Тут тайфун нужен, чтоб проветрилось, — покачал головой Егор Кузьмич. — Ты случайно прищепочку ту не захватил, а то сам понимаешь... тут не то что топор — Бурбулиса можно повесить...
Аркадий порылся в карманах, извлек упаковку тампонов и вопросительно посмотрел на Егора Кузьмича.
— Защита толще — уверенности больше, — махнул рукой Егор Кузьмич, доставая из упаковки два тампона и с пыхтением начиная запихивать их в свои широкие ноздри. — Пошли.
Они вошли в клозет, который внутри оказался шире, чем казалось снаружи. Аркадий по-хозяйски прошел вперед, нагнулся над дырой.
— Спит вроде, — задумчиво произнес он.
— Так разбуди, — сварливо сказал Егор Кузьмич.
— Так это надо того самого... вы, случаем, не хотите?
— Чтоб я здесь штаны снял?!! — возмутился Егор Кузьмич.
— Да я так, предложил просто, — примирительно сказал Аркадий.
Вокруг дыры ползали упитанные навозные мухи. Под дырявым потолком висела унылый патрон, серый и неуютный.
— Че-то сегодня правда тошно, — скривился Аркадий, расстегивая ремень. — Егор Кузьмич, может, споете чего-нибудь патетическое, для храбрости, а?
— Я тебе не «Песня — 78», чтоб петь, — буркнул Егор Кузьмич. — В следующий раз привози сюда Кобзона, пусть он тебе тут и поет, а я здесь петь не буду. Сам пой, если хочешь.
— Ох, видно и впрямь самому придется, — обреченно произнес Аркадий, гадливо присаживаясь на край дыры. — Надо чего-нибудь... " Шумел камыш, деревья гну-у-у... ого, хорошо пошла... гнулись, а но-о-о... ого, ничего себе ночка темная была!... Одна возлю-ю-ю-юбленная пара... фу!... Всю ночь гуляла до утра-а-а-а!«.
На последних строках незабвенной песни Аркадий особенно мучительно скривился, в финале даже ухнул, после чего резко вскочил, ища трепетною рукой бумаги. Егор Кузьмич был, казалось, глух и слеп. Как только Аркадий обнаружил стопку пожелтевших газет на ржавом гвозде возле двери и начал умиротворенно шелестеть ею, Егор Кузьмич бесстрастно поинтересовался:
— Заговорит?
— Должна, — Аркадия все еще передергивало от омерзения.
Потянулось мучительное ожидание. К вони они скоро привыкли, но дыра хранила молчание. Аркадий стоял возле двери, опустошенный, Егор Кузьмич посматривал на часы.
— Долго ждать-то... — начал было он, но тут дыра неожиданно начала издавать звуки, которые к некоторому ужасу Егора Кузьмича, начали складываться в слова:
— Ковалев, опять ты? — раздалось из черного провала. Звук был булькающий, но вполне внятный.
— Ага, я, — с каким-то придыханием произнес Аркадий. — А я вот вам, как обещал, журналиста привел?
— Папильоткина что ли? — могло показаться, что дыра говорит с сарказмом. Егор Кузьмич опешил
— Слышь, Аркадий, а чего это оно меня... узнало-то? — изумленно спросил Егор Кузьмич. — Я ж в нее вроде не срал...
Из дыры послышалось интенсивное бульканье.
— Ой, Кузьмич, ой не могу, ой насмешил! Ой, дай хоть отплююсь-то, а то задохнусь от смеху! Ой, буль-буль-буль! Не срал он в меня! Господа Бога хоть побойся, если меня не стесняешься! Как же ты в меня не срал-то, голуба? Ты хоть статью свою вспомни про Артек. Про тетю Фросю статью вспомни, про урожай, в конце концов! Оно, конечно, понятно, в «Пионерской правде» и говно-то крохотное, его и упомнить сложно! Но ты уж напряги мозги, вспомни, что ты про юннатов писал, про джинсы, про «Флитвуд Мак», наконец! И не юли мне тут — не у Семена Прокопьича в бане!
— Да я, блин... — начал было Егор Кузьмич, но осекся.
— Вот так! — торжествующе произнесла дыра. — А потом, в «Комсомолке» статья заказная про то, как якутские пролетарии народных-то оленей приспособили... во, вижу вспомнил. Вообще, в «Комсомолке» ты хорошо срал. Мне нравилось. Так сказать, твой анальный апофеоз. Сталина ты правильно развенчал, так и надо писать, начистоту, без экивоков. Маленький член — так и пиши, что маленький.
Егор Кузьмич стоял, как громом пораженный.
— Вот плохо только, что Хрущеву жопу лизал, но это понятно, без конъюктуры посрать спокойно не получится. Я вот только одного понять не могу — с чего у тебя вдруг запор-то случился? Ну понятно, человек исписаться может... но изосраться?! Это уж...
— Так я... это ж... пишу, — робко ответил Егор Кузьмич. — Но тем нет, понимаете, тем не осталось. Ну там, про гомосеков можно написать, про рэперов, про этих... как их звать-то... про политиков... а потом что? Кризис жанра...
— А ты опять про говно пиши, — задушевно посоветовала дыра.
— Про какое говно? — удивился Егор Кузьмич.
— А про метафизическое. Вот, допустим, есть тема — говно-говном, говном за версту несет. Так ты это говно из говна вынь, говном наполни — и пусть себе кушают. А ты опять в почете станешь.
— Ну а может наметочку, — заныл Егор Кузьмич, чувствуя, что слова дыры непонятны.
— Наметочку тебе... Ну смотри. Экономика сейчас говно?
— Говно.
— А социальная сфера?
— Говно.
— А суд, телевидение, радио, литература, искусство, шоу-бизнес?
— Говно, — начал догадываться Егор Кузьмич.
— А ты говоришь — писать не о чем! Да и вообще — перестань ты к своей профессии серьезно относиться. Ты думаешь, ты прям вот для общества пишешь? Для народа? Для истории? Да не смеши. Ты просто срешь в меня, только не так, как Аркадий — прямиком, а обходным, так сказать, ходом... а Аркадий у нас что-то вроде катализатора... Ну да ладно, заболталось я тут с вами... тут мне сейчас СНН шестичасовое говнецо подбросит... так что, други, давайте там, работайте... а то кушать-то всем хочется.
Аркадий и Егор Кузьмич одновременно и молча вышли из клозета, заперли за собой дверь. Егор Кузьмич апатично вытащил из носа тампоны и сплюнул.
— Жить не хочется, — поделился Егор Кузьмич.
— Я чего-то тоже не понял немного... — признался Аркадий.
Некоторое время они молча смотрели на дверь.
— А может — Альфонс Доде со всей этой хуелогией? — вдруг оживился Егор Кузьмич. — У тебя водка еще осталась?
— Да, есть немного...
— Ну и пойдем хряпнем... А то если думать про все это — мозги себе заработаешь!
Егор Кузьмич обнял Аркадия и повел его к «Жигулям».
— Не, катализатор, бля! — возмущался Аркадий. — А если я вернусь да палкой в нем пошурую...
— Ты это брось, — отечески посоветовал Егор Кузьмич. — Не бери в голову. Мы туда еще знаешь какого говнища отвалим — ого-го! Тут главное — забыть про все это и жить так... самозабвенно, что ли!
Аркадий представил себе, как он будет самозабвенно срать в самодовольную яму своим ментальным говном, и счастливо заулыбался.