Разбор полетов
Удобреньев сидел на стуле, сжав ноги и сложив руки в замок. Перед ним восседал консилиум писателей и задумчиво перелистывал тома творений.
— Тэкс, тэкс, тэкс, — сказал Евстафий Кузьмич Пламенный, откладывая книги в сторону и поправляя огромные очки. — Прочли мы тут ваши опусы.
— И как? — с затаенным ужасом спросил Удобреньев.
— Да как вам сказать, — Пламенный задумался. — Очень много претензий у нас возникло. Ну, во-первых, тринадцать томов. Это уж вообще никуда не годится... ни в какие ворота, сами понимаете... Вы же потомственный пролетарий, друг мой, мне ли вам объяснять, что 13 — не социалистическое число. Будьте так любезны, голубчик... начеркайте нам, пожалуйста, еще один томик.
— Но это невозможно! — вскричал Удобреньев, оскорбленный в лучших чувствах. — Как же я напишу четырнадцатый том, если у меня в финале тринадцатого матрос Чугунолитейный умирает от разрыва аорты, и его преданные товарищи хоронят его под унылые звуки оркестра дома культуры бубликосварочного завода...
— Ну, вот что, товарищ Удобреньев, вы нас писать-то не учите! — гневно воскликнул Пламенный. — Мы сами кого хочешь писать научим! Вы думаете, мы просто так штаны в Союзе Писателей просиживаем? Думаете, мы только про урожай писать умеем? Не-е-е-ет! Есть у нас еще порох в пороховницах! Вот вы тут накропали очередную поэму в рабоче-крестьянских тонах. А вот, скажите на милость, кто ее читать- то станет? Партаппарат? Уборщицы? Пионеры? Геологи? Да никто ее читать не будет. И знаете почему? От времени вы безнадежно отстали! Вы все про вилы да про пятилетки, про трактора да про свиней-рекордисток. А где, я вас спрашиваю, бластеры, мордобой и порнуха? Вы думаете, интересно современному читателю узнать из вашего творения, что в совхозе «Временное вымя» не хватает навоза? Вот то-то же, теперь стыдно ему! Так что пусть он у вас, матрос этот, в четырнадцатом томе оживает, летит на другую планету и становится... ну, эта... как его...
— Грэндайзером? — подсказал задумчивый Хухарьков.
— Нет.
— Бэтменом?
— Да нет...
— Чипом и Дейлом?
— Да нет же...
— Ну вы, батенька, загадку заганули, — поморщился седенький старичок Пеновласов, писавший исключительно о сборе винограда и связанных с ним неоромантических историях. — Черепашкой-нидзя, что ли?
— Ну чем-то вроде этого, — смилостивился Пламенный. — Барвинком там или утконосом — без разницы.
Удобреньев сидел опустошенный.
— Потом не совсем понятно — зачем вы так много наворотили? И, значит, про целину, и про фашистов, и про Крондштат. Это вам зачем? Неужели это интересно? Вот, взять, к примеру, главу «Нюра бурит скважину» . Я уж не буду придираться, что на 87 страницах — это, в конце концов, на вашей совести. Но содержание! К чему это скрупулезное описание бура и жалкие потуги мыслить экзистенциально? Ну вот, сами послушайте: «Дело у Нюры не ладилось. И не оттого, что работала восьмые сутки, не потому, что с одной столовой ложкой она отбила нападение отряда басмачей. Вовсе нет. Просто ей было грустно. Ее напарника Щельного укусил скорпион и он теперь валялся поодаль, посиневший и распухший. Так что сами понимаете — поговорить было решительно не с кем» Вы хоть сами-то понимаете смысл этого абзаца?
Удобреньев мрачно молчал.
— Я уж не говорю про то, что вы любовную историю в фарс превратили! Вашему матросу что, кроме медалей, девушке ночью и показать нечего? Ну послушайте: «Иван перебирал седьмой ряд медалей на потертом отцовском пиджаке» Вот эта — за Плевну, — невнятно бормотал он. — Эта за Гудермес и Вышний Волочек, а вот эта... Вот эта особенно ценна! Это за Каргополь в 93-м. Страшная тогда жара стояла и голод был ужасный. Мы помнится... ой умора... интенданта в походной кухне сварили... Да, были времена... Бывало, выйдешь на донской бережочек, махнешь шашкой...
Света уже начала смутно догадываться, что секса не предвидится, но огонек надежды все еще теплился в ее обнаженной груди...»
— Это же просто издевательство над читателем, — заключил Пламенный и откинулся на спинку кресла, считая свой долг исполненным. Удобреньев терпеливо ожидал продолжения экзекуции. Слово взял Поликарп Интеллектов.
— Ну, товарищи, я по-умному не умею, так что буду краток. Прочел я вашу эпопею, товарищ, и возмутился. Почему это думаю, автор пренебрегает народной лексикой? Вот почему у вас крестьянин Матвей в главе «Сто лет в юдоли уборщицы» говорит: «Дусь, будь другом, не откажи в любезности, иди помирать на огород Силантия.»
— Это где же вы, товарищ, таких обходительных крестьян видели? Или вот еще: «Никадим послал Евстафия к черту!» Но это же полный бред! У нас к черту уже при Иване Калите не посылали. У нас всегда и во все времена посылали на х...
— Нет, Поликарп, ты погоди, не пизди...
— Да я хочу пиздеть и буду. Чего я, зря что ль жопу рвал в колхозе, чего, мне, значит, на старости лет и попиздеть нельзя? Да хуй вы меня теперь остановите! Я, бля, все на хуй в пиздосраку выскажу! Вы думаете, я только всякую поебень могу писать про маленького Ильича? Да хуй вам в ебены дрожжи! Я, если захотите, отмуденю всяких там Фурмановых с Фадеевыми, я если захотите, такую распиздовину выебну — прихуеете! А вообще, товарищ, роман у вас правильный, только доработки требует.
— Вот- вот, — поддакнул Пеновласов. — Я вот по поводу недочетов тоже замечу. Как-то у вас выразительность языка хромает. Вы, допустим, можете сравнивать человека не только с холодильником «Минск» или с сепаратором «Волгодонск», а, к примеру, с птичкой там, с камушком драгоценным. Ну, вот куда это годится: «У него был рот, как мотокультиватор «Крот». — В погоне за ритмом вы потеряли смысл. Или вот:
«У Хабырезова были глаза, как у члена Союза Писателей» — Это уж знаете... нонсенс какой-то... У меня все.
— Да, еще хотелось бы добавить, — сказал Кердыков, вставляя в глаз монокль. — Вот вы про войну тут в одном месте странно пишете:
«В окопе кто-то обосрался, так что взвод, недолго думая, ринулся в атаку»
— Да, а я вот что заметил, — встрял Гипержабов. — Тоже, знаете ли, оборотец:
«Кормили плохо, так что скоро от свинарки Любы...»
Или вот еще:
«Членов ВКП(б) демонстративно тошнило при виде Зиновьева»
Или вот:
«Сад вырос большой, так что Петр Геннадьевич повесился в нем с удовольствием»
Или:
«Месячные начались у Крохоборовой во время сдачи второй очереди Мертвоземельной ТЭЦ. Подруги смотрели на нее с пренебрежением — нашла тоже время!»
Или:
«John takes an electrical...»
— Ну, все ясно, — сказал Пламенный, прекращая разговор. — Товарищ Удобреньев все учтет и перепишет. Так?
— Нет, — гордо сказал Удобреньев, вставая со стула.
— То есть как это...
— А вот так, — сказал Удобреньев и вышел вон.