Железная змея

Железка на станции Малые Зебляки Гайдыбиных кормила, спасала, перевоспитывала и — наказывала. Эта стальная змея берущая начало из неоткуда, разветвлялась на четыре змейки-пути на станции, и проползя некоторое расстояние параллельно, вновь собиралась в одну змею, уползала в загадочное никуда русской равнины.

День и ночь грохотали по железнодорожной ветке составы туда и сюда. Пассажирские поезда пробегали эту станцию без остановок, да так скоро, что и не прочитать было таблички на вагонах с пунктом назначения. Да и зачем читать-то. Бегут себе поезда и бегут, главное простоя нет. А грузовые поезда, напротив, здесь останавливались для того чтобы осмотрщики вагонов своими молоточками могли простучать колёса и буксы. Электрички же мелькали тут изредка, в основном лишь с апреля по ноябрь, увозя и привозя дачников и дачниц.

Так, ле́та два назад, сельчанин Гайдыбин младший повадился к одной дачнице по ночам бегать, за железную дорогу. Так и нашли его однажды пополам перерезанного поездом — от дачницы шёл насытимшись.

Гайдыбин старший отец его — Прохор погорел тут на станции, как говорили тогда уголовники: «по-краснухе» ещё в шестидесятые. Заметил Прохор на дежурстве, красный вагон с сорванной пломбой. Чуть дверь тяжёлую оттянул в сторонку, а от туда, словно золото сыпануло — соль просыпалась, прямо на пути, он дверь вагона закрыл, на проволоку прикрутил, доложил куда следует, а сольку ту просыпанную, со шпал в ведро собрал веничком аккуратно и домой отнёс, в сенях оставил, сбоку — капусту квасить. Тут-то его и взяли с поличным — три года дали за хищение государственного имущества.

Начальник станции сразу ходатайствовать, об досрочном освобождении Прохора, так мол и так рук рабочих не хватает, никто в нашу глушь не идёт работать.

А супружница Прохора, Параскева, та в сельпо бросилась — соль закупать, как на засолку. Да не солила ничего, а только сказывали машинисты с проходящих поездов, что видели ночью бабу на подходе к Малым Зеблякам, которая, шла вдоль пути, да горстями что-то сыпала... Будто сеяла что-то.

Потом от мальчишек узнали, соль Параскева разбрасывала, змею железную задабривала, за мужа у железной змеи просила, соль покраденную мужем в десятикратном размере под откос высыпала.

Полтора года Прохор оттарабанил тогда в мордовских лесах, почитай к половине срока услышали наверху, мольбы начальника станции, а толи змею железную Параскева и вправду солью задобрила, но по УДО Прохора выпустили, с условием, что он будет взят на поруки и определён в бригаду путейцем.

С тех пор Прохор с таким рвением в путейское дело вгрызаться стал, что к пенсии Почётного Железнодорожника впору ему давать было, а это же и почёт уважение среди сельчан, да прибавка к пенсии приличная какая. Да не случилось — под поезд Прохор попал, когда в свой последний обход пошёл на праздник в День Железнодорожника.

— Ой! Змея! Железная змея тебя погубила! — убивалась тогда его жена Параскева над гробом. — Зачем!? Зачем!? На праздник-то было в обход ходить!? Ну, зачем!? Сына забрала, а теперь и до мужа добралась ненасытная! В праздник-то надо было славить железную змею-то, а не работать! Ирод! Ирод ты окаянный! — ругала Праскева бригадира пути, — На кой ляд было старика в обход в праздник железнодорожников посылать-то! — Служба же, Праскева — виновато отвечал бригадир-путеец. — Ой! Погоди! и тебя железная змея изведёт-погубит, попомни мои слова, бригадир.

Бригадир молчал, пожимал плечами, понимал, что у Параскевы от горя разум помутился. Но выслушал причитания вдовы про железную змею, да вновь на службу отправился, даже на поминки не остался, теперь ведь и за Прохора надо было кому-то пырять. «А кто пойдёт в такую глухомань-то, — размышлял бригадир. — Народу из сельчан нет никого, все в район поуезжали за медовой жизнью, да за копейкою лёгонькой потянулись».

Но вдруг бригадира как прострелило — стоял подле гроба внук Гайдыбина — Агафон, приехал к деду на похороны из района. Прохор говорил, что внучёк его на четвёртом курсе Лесотехнического колледжа обучался в Зебляках, егерем мечтал стать, лесное хозяйство изучал.

«Сейчас с Параскевой разговаривать бессмысленно, — думал бригадир, — а вот после сорока дней начальника станции зашлю к ней с беседою. Он мужик обстоятельный, и слово умеет сказать. Пусть мол внук ваш, Агафон Гайдыбин к нам работать идёт, на кой ему лес этот сдался, тут и так лес кругом, пусть мол продолжает железнодорожную династию Гайдыбиных».

Похоронили Прохора как положено, рядом с сыном, чёрный крест из деревянных шпал в ноги водрузили. «Век простоит», — говорили мужики, что крест из Зебляковских мастерских на маневровом на станцию доставили. «Железная дорога — временем жива́, — говорили они, — да порядком. Сначала под откос идёт дисциплина, а потом поезда!»

После сорока дней наведались к Параскеве в дом бригадир с начальником станции, стали уговаривать внука Агафона пойти работать в бригаду.

— И дом тебе от предприятия справим, — убеждал начальник станции, — и уголь бесплатно раз в полгода, участок под огород выделим. Твой батя и дед, Агафон не имели образования, а ты после колледжа — мастером можешь стать, или в контору попадёшь.

— Так, это, я-то лесник так-то, по профессии, — парировал Агафон начальству. — Э, да ни чего, что лесник, — подхватил бригадир, — научим, подскажем, покажем, что, да как. Наше дело оно не хитрое. Знай дисциплину блюди, да труд люби. — На курсы повышения определим, — уверял начальник станции.

Праскева уж не вставала, только с постели слышались её причитания: — Ой, опять змея-то железная до Агафонюшки маво добирается! Ой! Беду, беду с собой принесли ироды окаянные! Не соглашайся Агафонюшка, — рыдала старуха, — ой, не йди, на железную змею работать. Ой, не йди..!

И, не пошёл бы Агафон на железную дорогу работать, а как мечтал в зебляковских лесах егерем бы устроился. Да с ружьишком по лесу хаживал бы, браконьерчиков попугивал, да зверью помогал бы суровыми зимами выживать, да только у начальника станции дочка молода была, да красивая Маланьей звали — согласился Агафон на предложение. Определился монтёром пути в бригаду при станции.

Как обещали, получил жильё в казарме, а в феврале свадебку с Малашей сыграли и всё у них по-людски, да как по рельсам ровненько пошло. И, дитё уродилось — в колыбельке покачивается. Дома лад, да уют, котейка с собачёнкой у печурки греются. Бабку Параскеву Агафон к себе взял жить, чтобы под приглядом была у Маланьюшки, а перед Новым Годом ёлочку небольшую Агафон принёс, поставили в комнатке, из сундука шаров достали старинных, нарядили, вечерами чаи гоняют духом еловым дышут, на дитё не налюбуются.

Дней за двадцать до праздника новогоднего пришёл Агафон с работы усталый, пути ремонтировал с бригадой в полтора человека до десяти вечера провозжался с гайками, похлебал мурцовки, уснул, а среди ночи услышала вдруг Параскева, как железная змея Агафона зовёт.

Как заскрежётала змея железная железом, да как кровавым пламенем озарила окрестность, собака завыла, кошка на ёлку забралась, ёлка упала, дитё заплакало, казарму затрясло как от землетрясения. Агафон только в валенки успел впрыгнуть, как в дверь стучат: «Крушение!» «Крушение!» «Поезд упал!» «Агафон, вставай!»

Агафон дверь открыл, а там бледные бригадир с начальником станции, а с ними двое в тёмно-синих кителях из транспортных органов, оба мордатые, только и успел Агафон Малаше напоследок сказать, — Суши сухари Маланья, — так и сопроводили Агафошу в «буханку» прокурорскую с полосою, да увезли в центр на допрос.

Сокамерники-то в СИЗО колючие Агафону подвернулись, всё за живое норовили поддеть:

— Что Агафон, — спрашивал старожил тюремный по кличке Кокон, — пока мы тут в крытке маемся, ты значит, на воле наших жён и матерей укокошил, детей наших? Так выходит? Ты гайки на рельсах не закрутил? Не доглядел получается? И десять вагонов в лепёшку! Эх ты, деревенщина. Зачем ты на железку-то попёрся работать, коль не соображаешь в этом деле?

Агафон лишь молчал, да тяжко вздыхал в ответ. Опустил голову перед людьми-то камерными совестно.

Передачи, которые приносили Агафону с воли, сразу поступали Кокону. Съестное он забирал в общак, до Агафона доходили лишь письма написанные Маланьиным почерком.

— Что Молчишь? — подключался приятель Кокона Ёрш, — Ты значит, хуже Чекотилы мокрушник Агафон, столько в твоём поезде погибло народу? Да за такое бы раньше сразу расстрел. — Тише, Ёрш, полегче — шептал Кокон, — он вздёрнется ночью, кто нам такие жирные дачки носить будет.

Только на короткое время Агафон забывался сном, от еды отказывался, глотнёт из аллюминевой кружки тюремного чаю и опять вздыхает, места себе не находит, мается в узилище. А блатари, не унимаются, изводят Агафона. — А хороша, твоя Малашка-то, — зубоскалит Ёрш, — тебе за крушенье, много годов впаяют, а мне скоро на волю, хочешь навещу твою бабу, ей от тебя приветы передам?

Не выдержал тут Агафон, выволок Ерша из-за стола, за грудки, к стене прижал работным локтём горло: — Убью! — говорит, — Мне всё равно не пересидеть, за убиенных, пусть одним больше будет, мне теперь терять-то нечего!

Кокон с кортов подскочил, как петух с насеста, да хотел было сзади Агафона оттащить от кореша, да не тут-то было, Агафон его с размаху об стенку левой рукой шибанул. Руки-то Агафона и кувалду, и лом, помнят, как никак рельсы гнули, не то, что эти балатные ручонки жиденькие, что акромя кружки с чифиром, да хлебных чёток, и заточки люминевой в руках ни чего не держивали. Так и сполз Кокон по стене яичницей недожаренной. Ёрш, захрипел, — задыхается, а Агафон ему в лицо, — Это ведь из-за вас выродки, — поезда по России-матушке падают! Ведь вы работать не хотите, вас бы всех на железку болты крутить на морозе, кувалду вам в зубы, вместо чёток ваших поганых, за копеечку вкалывать вам в три смены, а вы тут пригрелись на казённых харчах тюрьмы-матушки сволчуги камерные!

Тут вдруг дверь хаты как лязгнет, — Гайдыбин! На выход, с вещами! — гаркнула при серьёзных грудях надзиратель Светлана с бейджиком. — Али срок ещё схлопотать захотел!? А ну, остынь!

Новый Год Агафон уже дома справлял в тепле домашнем, перед телевизером, дитё в люльке мирно ворковало, Малаша рядышком на диване ножки подобрала и сидит, а подле бабушка Параскева рассказывает: — А как змея железна затихла рычать, так и ноги меня сами с постели подняли, да и прямиком в контору привели, а тама у них по радиво сама змея железная металлическим голосом речь держит. Прокурор заявляет, — Наказать Агафона Гайдыбина следует по всей строгости закона, шутка ли три вагона с лесом сошли с рельсов! А железная змея отвечает, — Десять лет, с конфискацией, это очень маленький срок. Предлагаю его увеличить и передать директору Зебляковского Лесотехнического колледжа. — Как!? За что!? — раздалось в ответ, — причём тут директор лесного колледжа? — Тише, тише товарищи, — зашипела железная змея. — За то, что директор Лесотехнического колледжа не научил товарища Агафона Гайдыбина гайки на путях закручивать.