Снегири

К утру подморозило и с неба посыпалась грязно-белая снежная крупа. Ветер подхватывал её и пригоршнями швырял в замёрзшие оконные стёкла. Настроение было хуже не придумать.

Близился Новый год. Ровесниц-пятиклашек поведут на ёлки, где добродушный бородатый дед примется раздавать подарки из большого красного мешка, а меня вести некому. Мама который день наливается самогоном с распальцованным дядей Жорой. В доме пахнет не хвоей, цитрусом и шоколадными конфетами, как в прежние времена, а нестираными носками, слежавшимися окурками и сивухой.

Я допила свой чай и уставилась в окно. Там высились припорошенные снегом кусты сирени, достающие до нашего второго этажа. На кустах покачивались красногрудые нахохленные снегири. Едва завидев меня, птицы оживились и запрыгали с ветки на ветку. Вздохнув, я оторвала взгляд от окна и перевела на сидящих напротив.

Мать курила, стряхивая пепел в консервную банку с прокисшими остатками кильки, пьяно улыбалась дяде Жоре, подливала себе и ему в стаканы из мутной пузатой бутыли, быстро соловела, и было ясно, что сегодня дядя Жора будет делать с ней всякое такое, от чего она вначале хрипло смеётся, а после дышит часто и тяжело и вскрикивает звонко.

Меня в такие минуты старались выпроводить из нашей тесной однушки на улицу, если случались выходные или каникулы, и мне не нужно было идти в школу.

— Ты это, девка, сходи погуляй, на вот, конфет себе возьми, карамелек, — суетливой скороговоркой тараторил дядя Жора, торопливо совал в руки мелкую смятую купюру и выставлял меня за порог. Я брала деньги и уходила гулять. На конфеты обычно не хватало, даже на самые дешёвые. Я покупала булку и шла к снегирям. Кусала сама и бросала им. Птицы слетали с веток, клевали угощение и благодарно глядели на меня круглыми добрыми глазами. 

— Всё будет хорошо, малая, ты, главное, держись, — будто говорили они. И я держалась. От крылатых веяло каким-то теплом. Птицы словно помогали мне жить. Нам хорошо было вместе.

Покормив снегирей, я возвращалась домой.

Случалось так, что дядя Жора с мамой засыпали пьяным тяжёлым сном и не открывали мне, сколько бы я ни молотила в обшарпанную дверную филёнку. Выходили соседи, морщились недовольно и обещали позвать полицию. Тогда я спускалась в подъездный подвал. Он располагался под лестницей, отгороженный от прохода решётчатой дверью с огромными ячейками, и был закрыт на большой висячий замок, но я протискивалась в одну из ячеек и оказывалась внутри. Там я на ощупь пробиралась к здоровенным тепловым трубам, обмотанным чёрной изоляцией, забиралась на них и засыпала под мерное журчание бегущей по пластику воды. В подвале водились крысы. Но они меня не трогали.

 

Дядя Жора появился в нашей с мамой жизни несколько месяцев назад. До этого были другие дяди. А ещё раньше был папа.

Мама славилась безотказностью и добротой. Поэтому они с папой и поженились, и поэтому же и расстались, как только отец понял, что мама добра ко всем без исключения мужчинам.

— Она соседу дала, — плаксиво жаловался он приятелю перед тем, как подать на развод. — Соседу, прикинь?! Вот твоя жена соседу давала? А моя дала. Где живёт, там и насрала, тварь. Я ещё понимаю, если б на какой вечеринке перебрала и по пьяни перестала себя контролировать, это я ещё мог бы простить. Но соседу! Зачем?! Мне как теперь тут жить-то, а? В глаза соседу как смотреть?

Они сидели в кухне и выпивали, а я всё слышала, хоть и не понимала. Ну дала мама соседу соли, так чего же теперь, что ли, разводиться из-за этого? Я вспомнила, как сосед заходил к нам в отсутствие папы и как бугрились под тонкой майкой его мышцы, а мама вдруг поплыла взглядом, задышала часто и опустила глаза. А потом, украдкой выпятив подбородок в мою сторону, жестами отослала мужчину в ванную, усадила меня в комнате рисовать, погладила по голове и сама тоже отправилась в ванную, чтобы отсыпать там соседу соли, так как это нужно было делать непременно над ванной, иначе крупинки могли упасть на пол и их пришлось бы после заметать веником. Но наверное, они всё равно упали, потому что мама с соседом включили воду и долго не выходили, закрывшись на задвижку. Собирали рассыпавшуюся соль и мыли пол, наверное. Я сидела в комнате и рисовала, высунув от усердия язык: соль и маму с соседом в ванной.

А потом об этом узнал папа. Он стал кричать на маму и сказал, что разведётся с ней. Я плакала и уговаривала их не разводиться из-за такой ерунды, как рассыпавшиеся белые кристаллики, но меня никто не слушал. Спустя время папа ушёл и больше я его не видела.

Нас начали навещать всякие дяди. Мужчины приносили выпивку, о чём-то шептались с мамой, запирались с ней, как сосед, и включали воду. Но я уже знала, что они там вовсе не соль отсыпают, а делают такое, из-за чего родители развелись.

Дяди бывали разные. Чаще равнодушные, случалось, откровенно злые, но иногда попадались и хорошие. Был один геолог. Он интересно рассказывал про научные экспедиции и однажды подарил мне камень "оливин". А ещё был лётчик, который обещал дать порулить самолётом. Но потом геолог с лётчиком куда-то исчезли, камень "оливин" потерялся, а самолётом я так и не порулила. После приходили другие мужчины. Они сменялись, как узоры в калейдоскопе, и в какой-то момент я перестала их различать.

А потом появился дядя Жора. У него были остроконечные звёзды на мосластых ключицах и синие перстни на растопыренных пальцах, и ещё он знал много карточных фокусов. Глаза у мужчины был нехорошие: пустые и холодные, как у рыбы, а от татуированных рук веяло опасностью. Мама велела называть его отчимом. Но я-то знала, что никакой это не отчим, а просто сиделый дядька, прибившийся к маминой безотказности и доброте.

— А теперь, фраера, цирковые номера! Гляди, девка, — объявлял он, показывая мне карту и пряча её в колоду. А после вытаскивал эту карту откуда-то у меня из-за шеи. Пустой рыбий взгляд, казалось, пронзал меня, доставая до самого нутра. Расписные пальцы мимоходом щекотали щёку, и мне было неприятно.

Дядя Жора стал с нами жить. Они с мамой пили самогон, который сами же и гнали, полностью оправдывая название напитка, много курили и время от времени выставляли меня за дверь, запираясь в квартире. Я бежала к снегирям, а после шла либо домой, либо в подвал.

 

В декабре я заметила, что у меня стала расти грудь. К несчастью, это заметил и дядя Жора.

— Ишь ты, девка-то наша взрослеет, скоро совсем поспеет ягодка, — окинул он меня оценивающим взглядом и легонько и якобы невзначай похлопал чуть пониже спины, ловкими пальцами быстро скользнув между ног. Мне стало стыдно и я убежала к снегирям. Дядя Жора мерзко гоготал мне вслед, как гусь.

 

Ближе к январю улицы преобразились, украсившись свежевыпавшим снегом и праздничными огнями. В воздухе витал запах сосны и мандаринов. На площадях установили нарядные ёлки и повсюду развесили сверкающие гирлянды. Люди гомонили оживлённо, и это оживление, как вирус, постепенно захватывало и поглощало весь город. Все суетились и осаждали магазины и торговые центры. Видимо, торопились приобрести друг другу подарки к празднику.

— Чо те на Новый год подарить, зая? — осоловело глянул дядя Жора на маму, разливая мутное пойло по стаканам. Меня он про подарок не спросил. — Всё куплю красавице моей!

— Снегиря хочу, — чуть подумав, ответила мама, капризно сложив губы бантиком, как девочка. — Покупать не надо. Хочу, чтоб сам поймал!

И кивнула за окно.

Мне захотелось крикнуть, что снегирей нельзя держать в неволе, им в неволе тесно! Но я покосилась на дяди Жорины растопыренные пальцы, на выглядывающие из-под майки синие звёзды, и промолчала.

Вскоре на подоконнике появилась клетка, а в ней пара снегирей. Они смотрели на меня из-за клеточных прутьев невесело, но несломленно.

— Всё будет хорошо, малая! — словно говорили они. — Надо только держаться!

А потом наступили праздники и мама с дядей Жорой надолго ушли в запой. Я кормила снегирей, меняла им в поилке воду и рассказывала про свою жизнь. Снегири слушали внимательно и не перебивали.

 

***

Новый год давно отсверкал салютами и отгремел петардами, а дядя Жора с мамой всё пили. К ним приходили в гости какие-то люди и пили тоже. В доме прочно поселился запах дешёвого алкоголя и чужого присутствия. Освоившиеся снегири гомонили в своей клетке тоненько и недовольно.

Однажды к дяде Жоре заглянули двое таких же, как он, с нарисованными перстнями и пустыми взглядами. Маму отправили в магазин за сигаретами и хлебом. Я осталась дома с мужчинами. Они уселись за стол, раскинули карты и принялись выпивать. Дядя Жора проиграл пару конов, досадливо плюнул, грязно выругался и предложил сделать перерыв.

— Гляди, братва, какая у меня девка вымахала! Невеста! Вон у неё уже и сиськи растут, — начал пьяно бахвалиться он, пялясь на меня мутнеющими глазами, и казалось, что линялые одёжки слетают с меня под его тяжёлым взглядом одна за другой. — Чо, не верите? Девка, а ну-ка, иди сюда!

Он отодвинул стол и властным жестом пригласил присесть к нему на колени. Его приятели хищно осклабились и переглянулись коротко и странно.

Внутри у меня всё захолодело. Не от страха, нет. Страха почему-то не было. Была только горечь и какое-то навалившееся отчаяние. Внизу живота возникла щемящая пустота.

Между тем гости в несколько глотков осушили свои стаканы, отставили их в стороны и не спеша вылезли из-за стола, зловеще ломая губы в кривых ухмылках. Один перегородил выход. Второй якобы случайно оказался у меня за спиной.

Я почувствовала себя запертым в клетке снегирём. Беспомощно глянула на птиц. Они притихли в своём плену на подоконнике. Лишь смотрели сквозь прутья решётки горько и строго, словно хотели внушить мне что-то очень важное. Я поняла, что не одинока. Со мной были снегири. Это придавало уверенности. Я вдохнула глубоко и приготовилась.

— Ну ты чо, не поняла? Я кому сказал, девка, сюда иди! — прошипел дядя Жора и сузил глаза. Вены у него лбу вздулись. Его товарищи продолжали мерзко ухмыляться. В брюках у них вздыбилось, словно какая-то злая сила стремилась вырваться на волю. Дыхание их стало прерывистым и сиплым. Один шагнул ко мне. Я поняла, что сейчас произойдёт непоправимое и страшное.

И тогда я ринулась в сторону окна. Мужчина попытался меня перехватить, но я была проворней. В один прыжок взлетела на подоконник и рывком распахнула створку. В дом ворвались снежинки, и дышать вдруг стало неимоверно свободно и легко.

— Э, э, ты куда? Девка, стой! Не вздумай, кому говорю, стой! Я пошутил, говорю, — загундел дядя Жора, поднимаясь и угрожающе растопыривая татуированные пальцы. Но я была уже по ту сторону окна. "Лучше смерть, чем бесчестье!" — всплыла в голове где-то услышанная фраза. Я раскинула руки и полетела.

Но перед этим успела схватить клетку с птицами, рвануть дверку и вытряхнуть снегирей наружу.

Последнее, что помню — несущаяся навстречу белая земля и досадливый дяди Жорин крик позади.

И снегири. Они летели рядом, оберегая меня своими маленькими крылышками.

— Держись, малая, сейчас будет больно, — сказал один из них. По щекам упруго хлестнули замёрзшие ветки сирени.

И я со всего маху ударилась о слежавшийся плотный снег.

 

***

Я летела куда-то в белое холодное безмолвие. Летела и летела, и не было конца этому полёту. Рядом хмуро порхали снегири.

— Всё совсем плохо, да? — спросила я у них.

— Да уж чего хорошего, — ответил один, а второй печально отвернулся. — Ты зачем в окно-то полезла?

— Вы ж знаете, почему, — сказала я.

— Знаем, — вздохнул снегирь. — Ну и чего удивляешься тогда, что всё плохо?

— Просто, — прошептала я и тихонько заплакала.

— Просто ей, ишь, — передразнил снегирь. — Скажи ещё спасибо, что жива осталась. Повезло, что снега много выпало, и этаж второй всего. И кусты. Вот был бы третий и асфальт. Вот тогда действительно всё, хана.

— У меня грудь болит, — пожаловалась я снегирям.

— Знаем, — ответили они. — У тебя перелом грудной клетки и лёгкое разорвано. Ты грудью ударилась сильно. Хорошо ещё, что снег смягчил.

— Мне не выкарабкаться? — обречённо спросила я.

— Не знаем, — честно ответили они. — Мы попробуем помочь. А ты давай отдыхай.

И я отключилась.

 

— Пятно расширяется. Это плохо, — говорил один снегирь другому и озабоченно смотрел на меня. — Если не перестанет расширяться, нам её не вытянуть.

Я покосилась на свою грудь. Там расплывалось большое красное пятно. Как у снегирей. Только моё пульсировало, постепенно увеличиваясь в размерах.

— Если к утру из комы не выйдет, готовьтесь к худшему, — отстранённо произнёс кто-то незнакомый откуда-то издалека. Потом я услышала голос мамы. Мама плакала. Я напрягла слух. Мать причитала что-то о выкинутой клетке. Будто не было сейчас проблемы важнее.

— Я клетку выкинула, дочь, — всхлипывала мама, — разломала и выкинула, слышишь! И Жору этого, гада, тоже выкинула вслед за клеткой!

Мать на секунду замолкла, словно набираясь сил. А потом заголосила вдруг во всю мочь:

— Дочь, ну прости меня, дуру, а? Я пить бросила и на работу устроилась! В больницу нянечкой, к тебе поближе, слышишь, дочь! Всё теперь будет по-другому, честно! Вернись, дочь, только вернись! Ну прошу тебя! Вернись!

— Мама, — слабо сказала я.

Пятно на груди дрогнуло и, кажется, стало чуть меньше. Снегири переглянулись нерешительно и робко встрепенулись.

— Давай, малая, давай! — сказал один. — Ну давай, борись! У тебя получится, а мы поможем!

Я напрягла воображение, припоминая маму такой, какой она была раньше. Вспомнила, как мама рисовала со мной и мы вместе заштриховывали раскраски. Как она ласково гладила меня по голове. Как кормила завтраком, собирая в школу. Пятно ещё немного уменьшилось.

— Мама, — повторила я.

А потом толкнулась что есть силы и полетела. Отсюда, где боль и холод. Туда, где мама.

Рядом со мной летели снегири. Молча, экономя силы и отдавая их мне.

 

***

Я открыла глаза. Медленно осмотрелась. Белые больничные стены, приоткрытая дверь в общий коридор. Пахло лекарствами, немного мандаринами и почему-то снегом. Болело исцарапанное ветками лицо. Грудь стянута гипсовым корсетом. Трудно дышать. Тело опутали какие-то проводки и трубки, тянущиеся к работающему аппарату с разноцветными огоньками. Мигание огоньков напоминало праздничное мерцание гирлянд. Рядом на стуле дремала осунувшаяся мать.

— Ма, — тихо позвала я. — Я пить хочу.

— Дочка, — мигом открыла глаза и счастливо ахнула мама. Засуетилась, зазвенела горлышком бутылки с водой о край стакана. — Сейчас, солнышко моё, сейчас!

Я перевела взгляд за окно.

Там радостно кружили снегири.