Три бузотёра (Часть 3)

... Спустя недели три после моего принятия на царскую службу мы, в очередной раз, выехали на охоту. Стояла уже глубокая осень. Через два дня —праздник Покрова, и царь решил добыть к пиру оленины.

Я должен был сопровождать Гороха; среди загонщиков от меня толку было мало, в охотничьем деле я смыслю не особо, да и в седле держался ещё не вполне уверенно; так что мне доверили покамест везти корзину с хлебом, сыром и мёдом для намеченного пикника.

Заехали в лес мы далеко, куда-то вдоль побережья, через овраги и поляны; и неудивительно, что я отстал от охоты. Здраво рассудив, что наездник из меня никакой и верхом мне царя не догнать, я спешился и пошёл с лошадью в поводу, особенно не торопясь — пусть себе убивают оленя сами, а на обратном пути меня подберут.

Вдруг к шелесту листьев, дыханию коня и далёкому плеску волн примешался ещё один звук — громкий механический гул. Я сразу вспомнил его; и уже не удивился, когда впереди на полянку приземлился Карл по прозвищу Карлсон.

— Приветствую, — отключая ранец, заговорил он, — сверху вот заприметил, дай, думаю, побеседую со старым знакомым.

— Доброго утра, — не зная, что ожидать от этой встречи, я подошёл ближе.

— Лесник-то наш того, — без предисловий перешёл к делу Карл, — сгинул. Крутился всё вокруг Сарумяновой избушки, и вот результат.

— Что, думаете...

— А тут и думать нечего. Кокнул лесника Сарумян. С него станется.

— Печально...

— Не то слово. Подлость это. Лесник первый тут появился, семь лет назад, до Сарумяна ещё. Никого не трогал. И вот вам. Что же — теперь и до меня доберутся? Нарушена, получается, негласная наша конвенция? Своих убиваем?

— Послушайте, Карл, — перебил я, — от меня-то чего вам нужно?

— Сейчас, дай договорить... Дело вот в чём — как лесник пропал, я не выдержал, пошёл в Усть-Таракан, к аптекарю Живиле. Насел на него как следует — хватит, говорю, отшельничать. Дружок твой бывший совсем берега попутал. Помоги на него управу найти. А он мне — вдвоём с тобой против Сарумяна не пойду, а вот, слышал, трое новеньких в замке объявилось — если их уломаешь, то все впятером и навалимся. Понятно объясняю?

— Что уж непонятного. Я бы, знаете, только рад...

— Так за чем же дело стало? Завтра утром выступаем. Мы с Живилой будем ждать у ворот замка.

— Погодите же! Ещё Мосондолаева с Сувлакиным уговорить надо. Начальник, думаю, согласится, а вот воевода...

— Ну и уговори, — пожал плечами Карл, — Живило на подъём тяжёлый, когда ещё второй раз соберётся... надо сейчас действовать.

Он потянулся к рычажку на ранце, и я понял, что сейчас Карлсон снова взмоет в небеса.

— Погодите! Я хотел расспросить вас... о Сарумяне!..

— Чего тут спрашивать, трясти его надо, — он нажал рычаг, ранец заурчал — и мой собеседник, оторвавшись от земли, скрылся за кронами сосен.

Я сжал кулаки. Что за тип! Свалился как снег на голову, отдал, так сказать, распоряжения — и поминай как звали. Интересно, как он вообще тут появился? Ведь из нашего мира, надо полагать, попал. Иначе откуда бы знал про «Карлсона»?.. Хотя кто его знает...

...В смятении и смущении я дождался царя с охотниками и вместе с ними вернулся в замок; а прибыв туда, сразу поспешил к Сувлакину.

— Завтра — или никогда, — рассказав ему о беседе с Карлсоном, завершил я, — Элизбар Тарасович, поймите! Ну пусть вам здесь нравится, пусть вы видите здесь перспективы. Но должны же мы хотя бы попробовать разобраться, что к чему? Что скрывает Сарумян? Есть ли путь назад? Ну, не получится — вернёмся в замок и будем жить как жили.

— Возможно... — Сувалкин почесал в затылке.

— Пусть даже пути в наш мир нет. Но если мы расправимся с Сарумяном, это может поднять наш авторитет в глазах царя.

— А ведь верно, — согласился воевода, — ну хорошо. Попытка не пытка.

С Мосондалаевым вышло проще. Даже идти к нему не пришлось — он сам встретился мне во дворе. Вид у начальника был самый мрачный.

— Решил того... завязать, — сходу объявил он, — сил моих больше нет. На себя смотреть стыдно.

— Так прекрасно, — обрадовался я — хотя в душе и усомнился, не развяжется ли он обратно через пару дней, — как раз Карлсон зовёт на Сарумяна идти...

— Карлсон? Да хоть Буратино. Идём!..

А потом мы с Сувлакиным (Мосондалаев, пожаловавшись на головную боль, завалился спать) пришли к царю, отпрашиваться в поход на Сарумяна. Мне показалось, что, услышав нашу просьбу, Аникей Горох помрачнел; но запрещать не стал. Сарумян этот, сказал государь, давно его беспокоит, а теперь, после покушения на меня и предполагаемого убийства лесника есть основания считать его откровенно опасным. Он не будет возражать, если отважные иномирные воители возьмут на себя миссию прищучить подозрительного колдуна. Своих воинов, впрочем, не даст — нас и так будет пятеро против одного, в крайнем случае, если объявится ведьма — двоих; мы хорошо смыслим в разных хитростях и изобретениях нашего мира и сможем найти на них управу, а местные в таком деле будут бесполезны.

Когда мы склонились пред государем и, поблагодарив, вышли из зала, я внезапно ощутил какую-то странную тоску. Если мы сможем вернуться в наш мир, то я, наверное, больше не увижу царя Аникея, не послушаю его мудрых рассказов... впрочем, стоит ли об этом жалеть заранее? Быть может, ничего и не выйдет.

И всё же весь вечер я не находил себе места; а когда опустилась темнота, и в чёрном холодном небе над крышами замка зажглись первые звёзды, словно повинуясь некому зову, вышел в сад.

Предчувствие не обмануло. Там, под облетающей яблоней, увидел я царевну Макарию. Новым казался её облик: не в царских одеждах она предстала предо мной, но в простом, заношенном сером платье с рыжей телогрейкой поверх, с убранными под платок волосами. Она делала что-то, согнувшись, кажется, расчищала граблями землю; и заметила меня, лишь когда я подошёл почти вплотную.

— Здравствуй, Лев, — царевна распрямилась, обернулась, — я знала, что увижу тебя.

Теперь, в сгущающемся сумраке, в неверном свете луны, я мог различить грабли, лопату, корзину с какими-то саженцами.

— Что ты делаешь?

— Нужно посадить кипарисы, — она указала на корзину, — поможешь?

— Кипарисы? — удивился я, — боюсь, они не вырастут в здешнем климате. Ну, я имею в виду, при здешней погоде...

— Я знаю, что такое климат. Эти — вырастут.

Сам не зная почему, я принял как данность её слова, сказанные с такой уверенностью; взял лопату и стал выкапывать ямку за ямкой. Странная была это работа — в осеннем саду, под стрельчатыми окнами дворца, под звёздным небом сажать чуждые окружающей природе растения. Я осторожно брал из корзины саженцы, опускал их в ямки, присыпал холодной, пахнущей прелью землёй; а царевна, отойдя в сторону, возвращалась с ведром воды и поливала, и журчание струи сливалось с шумом ветра в кронах леса за замковой стеной.

— Значит, завтра — идёшь биться с Сарумяном, — лишь когда последний кипарис был посажен, Макария заговорила вновь, — вместе со своими друзьями. Жаль.

— Жаль? Разве ты не сама убеждала меня сразиться с Сарумяном?

— Жаль, что вместе с друзьями. Я надеялась, что ты станешь великим воином, спасителем царства, и, если и вернёшься когда-то в свой мир, то вернёшься во славе и с честью, а не с этими... бузотёрами.

— Ну, знаешь!.. В одиночку я бы Сарумяна не победил всё равно. И потом — они мои друзья. Соратники. Знала бы ты, как сложно было убедить их пойти со мной!

— Ты ведь затеял всё это, чтобы вернуться домой, да?

— Конечно, — кивнул я, — то есть... я ведь не знаю точно, можно ли вернуться. Ты сама не сказала ничего определённого. И сейчас не скажешь, так ведь?

Царевна молчала.

— И вообще, я не понимаю, чего это ты заладила. Сначала — «иди, сражайся с Сарумяном, авось в свой мир вернёшься», теперь — «зачем это ты затеял в свой мир возвращаться»?! Да ты пойми, у нас в том мире вся жизнь, дела неоконченные, важная задача... — вдруг я понял, что, кажется, потерял берега, рамки и тормоза, и в ужасе осёкся.

Но Макария не рассердилась.

— Важная задача... какая же? — лишь спросила она.

Тут уже промолчал я, не зная, как объяснить ей такие вещи.

— «Комплексная исследовательская экспедиция», да? Так ваш этот... кравчий говорил. Странное, странное название.

Она посмотрела мне в лицо, и во взгляде её чувствовалась не то насмешка, не то — сострадание. Потом она поглядела на мои измазанные в земле руки.

— Ты весь перепачкался. Пойдём.

Мы прошли за яблони и оказались перед маленьким фонтаном, который раньше не попадался мне на глаза. Я склонился над ним, опустил руки в чёрную, ледяную воду.

— Мой отец доволен тобой, — проговорила Макария, — «из него вышел бы прекрасный рыцарь, богатырь», говорил он. И я... я вижу, что ты многому бы ещё мог научиться в нашем мире. Я и отец знаем куда больше, чем думаешь ты, чем думают твои друзья. Я стала бы твоей проводницей и вела бы тебя путями, незримыми иным, ты стал бы свидетелем великих тайн.

Я поднялся; стоял спиной к фонтану, лицом к царевне — и не знал, как понимать её слова.

— Впрочем, ты выбрал свой путь, и, надеюсь, на нём покажешь себя достойно. Я слышала, с вами пойдёт Живило. Говорят, это человек неслыханной мудрости. Великая честь сражаться с ним в одном строю...

Она вздохнула.

— Храни тебя Всевышний, Лев.

Царевна подошла ко мне вплотную, положила руки на плечи, обняла, прикоснулась губами, и тёплое её дыхание обожгло замёрзшее моё лицо.

...Вернувшись в покои, я лёг на кровать и долго лежал, бессмысленно глядя в потолок. Мысли смешались в голове в странный клубок. Сарумян, Карлсон... Сувлакин, Мосондалаев, экспедиция... комплексная исследовательская, прошу заметить... царевна Макария... Макария... по-гречески — «счастливая», «блаженная»... дочь Аникея — «непобедимого»... и кипарисы... кипарисы в древности сажали на кладбищах. Это была последняя мысль перед тем, как сознание провалилось в сон. А во сне я блуждал по лесам, парил над землёй без карлсонова ранца и вместе с Макарией поднимался на вершины дальних гор, что маячили за вечно шумящим морем.

...Наутро, поднявшись рано, быстро позавтракав, мы с начальником и Сувлакиным вооружились — Мосондалаев взял свой арбалет, не забыл и ноутбук, мы же довольствовались саблями, кинжалами и доспехами — и вышли за ворота замка. У лесной опушки уже стояли двое. Один — знакомый нам Карлсон, со всё тем же ранцем за спиной, с кобурой на поясе; а рядом с ним — полный, высокий, лысоватый мужчина с седой бородкой, в белом запятнанном грязью халате, в белой шапочке с красным крестом, с каким-то чемоданом в руках.

— Позвольте представиться, — когда мы подошли ближе, сказал он, — я — Живило, и Живило — я. С Карлсоном вы все уже знакомы.

— Да, — кивнул Мосондалаев, — ну что ж, все в сборе! Выступаем!

Начальник сегодня как будто посвежел — это был уже не спивающийся кравчий, а снова тот Мосондалаев, что раньше, грубый, напористый и предприимчивый.

— Воистину выступаем, — согласился Живило, — положим либо свои головы, либо конец Сарумянову беспределу.

— Трепещи, Сарумян поганый! — воскликнул Карл, вытащил из ранца рог и громко протрубил.

— А вот этого, — когда смолк звук, веско заметил Мосондалаев, — я бы попросил больше не делать. Нечего заранее палиться. Чем внезапнее будет наше появление для Сарумяна, тем лучше.

Итак, мы двинулись в путь. Шли быстрым шагом по лесной тропе, всё дальше удаляясь от замка. День выдался холодный и пасмурный; сгущались в небе тёмные тучи, предвещая скорый дождь или снегопад, клубился в оврагах густой туман. Но настроение у всех было приподнятое. Наконец-то нам предстояло разделаться с тем, по чьей вине мы сюда угодили, с тем, кто уже доставил столько неприятностей и нам, и нашим новым знакомым. Наконец-то мы могли окончательно узнать, есть ли шанс вернуться домой. Об опасности мы не думали — всех переполняла отвага и даже некоторая агрессия, чувство опасное, но для мужчины порой уместное.

Хотя Мосондалаев и запретил поднимать шум, чувства просили выхода наружу, и поначалу каждый напевал себе под нос что-то, приличествующее случаю.

Шествовавший впереди всех Живило басом гнусавил мрачный латинский гимн:

Constitue super eum peccatorem, et adversarius stet a dextris eius.

Cum iudicatur, exeat condemnatus, et oratio eius fiat in peccatum.

Fiant dies eius pauci, et ministerium eius accipiat alter.

Fiant filii eius orphani, et uxor eius vidua!

Следом шёл Сувлакин и хрипел что-то собственного сочинения:

Воинам света, воинам добра

Сарумяну бошку открутить пора!

Я пел на мотив старой детской песенки:

Вместе весело шагать

По просторам,

По зелёным,

Сарумяна убивать

Лучше ломом

Заострённым!

Карлсон мужественным, грозным голосом выводил:

Мы развеем вражеские тучи,

Разметём преграды на пути,

И врагу от смерти неминучей,

От своей могилы не уйти.

Наступил великий час расплаты,

Нам вручил оружие народ.

До свиданья, города и хаты, -

На заре уходим мы в поход.

Замыкал шествие Мосондалаев, напевавший какую-то чушь:

I’m a Barbie girl, in a Barbie world

Life in plastic, it’s fantastic!

Кто проживает на дне океана?

Жёлтая губка — малыш без изъяна!

Милая пони, милая пони,

Давай скорей с тобой дружить!

 

Меж тем мы углублялись всё дальше в лес; вокруг сгущалась чащоба, вековые ели склоняли над нами свои замшелые ветви. Петь хотелось уже меньше.

— Послушайте, Карл, — обратился я к шедшему рядом Карлсону, — как-то нам всё не удавалось за жизнь поговорить. Вы-то сами как сюда попали? Откуда? Кем раньше были?

— А, — Карлсон махнул рукой, — долгая история. Был я военным, потом...

— Стоп, — Живило вдруг остановился и поднял руку, призывая нас сделать то же самое, — впереди кто-то есть.

На прошло и минуты, как перед нами на тропе из-за деревьев показалась та самая ведьма из лощины, с которой я свёл столь неприятное знакомство. Она размахивала белой тряпкой.

— Приглашаем вас на переговоры!

— Переговоры — дело хорошее, — обернулся к нам Живило, — уважим?

— Отчего же нет, — пожал плечами Мосондалаев, — переговорим.

— Иди сюда, — подозвал ведьму аптекарь, — чего предлагаете?

— Его Милость мессир Амаяк Амаякович Сарумян, академик, доктор наук, великий волшебник, белый маг, да продлятся дни его бесконечно — будет говорить с вами сам! — женщина вытащила из-за пазухи рацию, нажала на ней кнопку и подошла к нам.

Карлсон немедленно подскочил к ней и заорал прямо в трубку:

— Молись и кайся! Молись и кайся, поганец! По твою душу идём!

— Хи-хи ха-ха, — раздался ответ, — а фиги с маслом не хочешь? А гвоздей жареных?

— Ах ты...

— Спокойно, — Мосондалаев отстранил Карла, — говорить буду я. Значит, так, Маньяк Маньякович... тьфу, Амаяк Амаякович или как вас. Расклад простой. Нас тут пятеро, все при оружии. Вы там один сидите. Сдавайтесь по-хорошему. Расскажите, чем занимаетесь, как тут всё устроено, можно ли открыть портал в другие миры и как это сделать. Мы вам тогда гарантируем, что не тронем и царю не сдадим.

— Ишь какой. У вас вон Живило есть, он со мной работал, сам всё знает. Пусть он и расскажет.

— Ты с лесником что сделал, гад? — закричал Карлсон.

— Слышьте, вы, — послышалось из рации, — заткните этого ненормального. Я что хочу, то и делаю с кем угодно. Не хватало вам отчитываться. Вы всем скопом мизинца моего не стоите, окромя Живилы.

— Амаяк Амаякович, — нахмурился Мосондалаев, — давайте разговаривать конструктивно.

— Конструктивно? Ты мне робота в речке утопил!

— А вы... а ваша ведьма меня в кокон замотала, — вставил я.

— Молчи, парень, молчи! Тебе одолжение сделали, в научном эксперименте дали возможность поучаствовать, так ты ещё возмущаешься! Нет, друзья! Так дело не пойдёт!

— Дайте я с ним поговорю, — к рации подошёл Живило, — брат! Брат! Давно мы с тобой не разговаривали. Ты знаешь, почему, но теперь...

— Не брат ты мне, — перебил Сарумян, — когда мои братья великие дела вершили, ты под стол пешком ходил и штаны пачкал.

— Зачем же оскорбляешь?

— Затем! Предал ты наше дело.

— Не было оно нашим. Я сразу тебе говорил, не доведёт это тебя до добра. Опасно ходил, вот и пал. Не первый уж раз пал. Ну, да видит Бог, в последний.

— Вот как? Ну и пожалуйста. Ну и давайте. Приходите. Посмотрим, чья возьмёт. Конец связи.

— Конец связи, — повторила ведьма и убрала рацию.

— Ну и зачем вы так?.. — скривился Мосондалаев, — может и договорились бы.

— С этим не договоришься, — вздохнул Живило.

— Так что же, я пойду? — напомнила о себе переговорщица.

— Может, кости ей переломаем? В профилактических целях, — предложил Мосондалаев.

Женщина вся сжалась.

— Вы что! — ужаснулся Карлсон, — она же парламентёр. И дама.

— Да, это слишком, — кивнул Живило, — мы тут вроде как светлой стороной быть пытаемся.

— Пардон... — смутился начальник, — что-то я пережестил.

— Бывает, — махнул рукой аптекарь и, грозно сведя брови, гаркнул на ведьму: — а ну, ступай отсюда!

Два раза повторять не пришлось — она опрометью бросилась прочь.

— Однако, таки спалились, — почесал в затылке начальник.

— Да просто шпионила за нами эта тётка, — предположил Сувлакин, — и по рации всё Сарумяну сообщала.

— Наверное. Кстати, Живило... а правда, вы ведь вместе с Сарумяном когда-то трудились. Просветите уж насчёт портала, а то что же выходит — в тёмную на вас работаем?

— В избушке его и есть портал. Magnae portae, inter mundos apertae. Только привёл этот портал Сарумяна в преисподнюю.

— Ну, а мы его в этой преисподней и законопатим, — усмехнулся Мосондалаев, — если он своим порталом по-братски не поделится. Кстати, чего это вы его братом звали? Правда, что ли?

— There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy, — отмахнулся Живило, — потом обсудим. Давайте поторопимся.

Быстрым шагом мы двинулись вперёд. Теперь уже никто не пел и не разговаривал; все были напряжены. Вот, наконец, перевалив через очередной холм, спустились в знакомую уже долину, по дну которой бежала быстрая узкая речка. Где—то рядом должна быть изба Сарумяна.

— Надо бы разведать обстановку, — сказал Мосондалаев.

— Слетать, посмотреть? — спросил Карлсон.

— Не надо. Дрон запустим...

— Ого! — восхитился Карл, — у вас и дроны есть? Где раздобыли?

— Начальник, ты это... — пропустив реплику летуна мимо ушей, заговорил Сувлакин, — может, лучше поберёг бы дроны-то? Всего две штуки у нас. Фиг тут отремонтируем, если что случится.

— А мы тут оставаться, вроде, не собираемся. Один используем, другой прибережём.

Для меня, если честно, это было новостью. Я знал, что у нас есть ноутбук, навигатор, арбалет и ампула с каким-то зельем, но про дроны до сих пор разговора не было. Впрочем, чему удивляться — экспедицию комплектовали со тщанием, а меня, как участника второстепенного, информировали не обо всём. Кто б знал, что там ещё у Сувлакина с Мосондалаевым припрятано...

Из глубин походной сумы начальник извлёк маленький чёрный вертолётик, явно самопальный, но с виду надёжный; достал ноутбук, включил.

— Выражаю вам, Карл, искреннюю благодарность за электричество.

Беспилотник зажужжал и взмыл в небо. На экране ноута появились сначала ветви деревьев, потом — вся долина, с холмами вокруг, с серым холодным небом и далёкой полосой моря. Мосондалаев нажал что-то, дрон чуть снизился, полетел над самыми кронами; вот мы увидели реку, а вот — и хорошо знакомую избушку у моста.

— Прекрасно. Иду на снижение... сейчас поглядим, чем там наш друг занимается.

С крыши избушки взлетело что-то — длинное, блестящее. Тоже дрон! Вспышка — и экран потух.

— Вот вам и ответ, как Сарумян нас спалил, — заметил начальник, — свои дроны у гада есть.

— Второй тратить не дам! — предупредил Сувлакин.

— Да уж и не надо. Итак, составим план штурма...

— Кстати, — Сарумян открыл аптечку и вытащил оттуда два круглых предмета, — говорят, добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем просто добрым словом. Так вот: добрым словом и гранатами — ещё большего...