19. «Я выключаю телевизор, я пишу тебе письмо»

— Полные нейротрансмиттеры! Вить, у вас «Санту-Барбару» смотрели?

— Еще как! Не то что смотрели! Тут такое было!

Говорят, что когда в СССР показывали фильм «17 мгновений весны», то городские улицы просто вымирали — все, затаив дыхание, застывали перед голубыми и черно-белыми экранами. У нас было совсем другое: деревня открыла для себя «Санта-Барбару». Ни рабыня Изаура, ни тоже плачущие богатые не смогли вызвать такого отклика в бесхитростных сердцах деревенских жителей, как жизнь далекого калифорнийского городка. «Санта-Барбара» вошла в деревенскую жизнь внезапно, как лавина, и застряла в ней словно топор в суковатом полене, заменив привычные столоверчение и карточные игры, которым до того с немалым азартом предавались местные пейзане. Вскоре местные старухи уже не мыслили свою жизнь без дорогой мелодии: «Ту-ду-ду, ту-ду-ду-ду-ду, ту-ду-ду, ту-ду-ду-ду-ду». Мейсон, Иден, Круз и Си-Си Кэпвелл стали всем просто родными.

— Здорово, Степановна, — приветствовала подругу склочница Иваниха, бывшая секс-инициативная комсомолка по кличке «Дай в бубен», в перестройку объявившая себя «потомственной ведьмой», гоня поутру корову в стадо.

— Здорово, Захаровна.

— Как там Си-Си?

— Лежит, болезный, — смахивала платочком слезу Степановна, — а моего-то ирода никакой паралич не берет.

— Твоего любой кондратий стороной обойдет. А Иден-то, ась?

— Ишь ты, — Степановна грозила крепким еще кулачком, — вертихвостка городская!

— Крутит она, а Круз, итить, и не знает, поди.

— Не знает, — вздыхала Степановна. — Она ему рога наставляет, а он-то сурьезный, с намереньями. Бровищи вон какие, как у Брежнева почти.

— Смуглый, ладный, с пистолетом, что ей еще надо?

— Городская, оне все такие — проститутки, прости Господи.

— А ты, Степановна, напиши ему, чтобы знал.

— А ведь и правда, Захаровна, надо написать.

— Слышь, Фрол Прохорович, — вернувшись домой, закричала через забор Иваниха. — Выйди.

— Чего тебе, Захаровна? — высунулся из сарая дед Фрол Шамордин, ультра-центристский консерватор и сторонник жесткой внешней политики, безвестный ширнармассам участник Карибского кризиса по кличке Манькоил.

— Я вот подумала, что-то у нас в деревне, кажись, сексу мало.

— Чего мало?

— Сексу, говорю, мало, пень глухой.

— Все я слышу, просто не вразумлюсь, чой-то за секс такой?

— Ну, это когда с бабой на сеновале.

— Это да, с бабами на сеновале у нас мало, — Фрол поддернул мятые люстриновые брюки. — Сексу у нас давно капут! Даже не понятно, с чего дети родятся? Ветром надувает, итить?

— Самому тебе ветром надуло, пень старый! Я вот подумала, — Иваниха огладила свои бока, — что я вроде как Августа, тока помоложе да покрасивше, баба — ягодка опять, а ты навроде как Си-Си, только постарше и пострашнее.

— Что за сиси такие? — нахмурился Фрол.

— Мужик такой, представительный, как Владимирыч наш.

— Это да, я мужик хоть куда, — приосанился Фрол.

— Может нам того, на сеновал, как в молодости? Предаться страсти? Устроить какой-нибудь кандибобер? Корову твою змей зеленый сожрал, скоро и тебя еноты — трупоеды обглодают, сморчка старого, а так еще пожил бы полной половой жизнью.

— Ты али одурела, дура старая? — испугался дед из всех страстей признававший лишь рассуждения о внешней политике и рыбную ловлю нахлыстом. О ловле нахлыстом он даже писал статьи в районную газету и пару раз посылал их в «Голубой стадион», но там успеха не добился. — Али не в себе? С дуба рухнула?

— Сам ты дурак старый! — обиделась несостоявшаяся Августа. — Я себе молодого заведу. Вот хучь и Кольку Красотьевича.

— Нужна ты Кольке. У него свинья под боком, сытая да гладкая, и хрюкает меньше тебя, Дай в бубен, — мелко захихикал в прокуренную бороду Фрол. — Метлой тебе придется пользоваться, ведьма потомственная.

— Ты у меня сам дохрюкаешься, пень трухлявый! Небось у самого уже нахлыст отсох! В жопу себе свой нахлыст засунь!

— А ты себе — ухват! — не остался в долгу оскорбленный в лучших чувствах к нахлысту Фрол.

— Напишу Крузу, приедет и рога тебе посшибает, — зашла в дом, громко хлопнув дверью.

В далекую, но такую близкую сердцам деревенских простаков Санта-Барбару устремился целый поток писем. Кто-то писал доносы, открывая одним персонажам неприглядное поведение других; кто-то жаловался на жизнь; кто-то признавался в любви Иден или Крузу. Даже наш папаша не устоял и на время сменил адресата, прекратив писать письма Якубовичу на «Поле чудес» и в Спортлото.

— Ты, Си-Си, — диктовал Виталику, имея в виду его самый красивый в семье почерк, — это самое, твердо держись марксизма и диалектики. Написал?

— Сейчас, чуть осталось, — Виталька от усердия высунул язык. Он впервые писал письмо американскому миллионеру и был необычайно горд собой, — все, написал.

— Спуску бабам не давай, — родитель выпустил к потолку струю дыма, — но при этом помни, как говорил наш замечательный сатирик товарищ Райкин...

— Володя, — прервала мать, — про Райкина не надо, мало ли. Слово не воробей — вылетит, и поймают.

— Хм, точно. Гога, про Райкина вычеркни, а то в космополитизме еще обвинят или сионизме. Пиши так: помни, что женщина друг человека, что наглядно доказали Клара Цеткин и Роза Люксембург, проведя марш пустых кастрюль.

Виталик послушно скрипел ручкой, родитель курил, я пытался раскусить смысл его фраз, мать привычно мотала ниточки на палец, сортируя.

— А кроты — вампиры у нас совсем распоясались и до смерти высосали пенсионерку Сидоркину, поэтому... Поэтому, чесночные припарки, из Allium sativum, как говорили древние римляне, спасенные гусями, мы от них больше не используем, ибо они помогают как мертвому припарки. Лаванда тоже от них не помогает — проверено.

— Володь, про это лучше не писать, а то цензура клевету усмотрит.

— Да какая теперь цензура? — махнул рукой папаша. — Хотя да, это зачеркни: лучше гусей в штатском не дразнить. Пиши так. Правда, между нами говоря, старушонка она была вздорная и душевно мелкая, поэтому ее никому не было жалко. Тем паче, наследников у нее не осталось и весь скарб деревенские быстро растащили и пристроили в нужное русло.

— Про скарб лучше не писать, а то подумает, что мы тоже там поживились и ничего не пришлет.

— Логично. Гога, зачеркни и пиши так: И Серега Корявый однохвоста в огороде унасекомил — совсем распоясались твари.

— Твари — это ты про кого? — Уточнила мать. — Про однохвоста или про Серегу Корявого?

— Про обоих. Не перебивай, с мысли собьешь. Гога, пиши дальше: Еще скажу тебе, любезный мой Си-Си, что необходимо тебе вступить в ряды коммунистической партии, пусть даже и американской, ибо только тогда ты сможешь вооружиться учением Маркса. А учение Маркса всесильно, ибо оно верно. Что еще?

— Про дочек скажи, — подсказала мать.

— Точно! — папаша хлопнул себя по блестевшему потом лбу. — Про мокрощелок этих надо заострить вопрос. Пиши: ты обрати внимание на моральный облик своих дочерей, ибо моральный облик их как у городских шалав.

— Володь, что ты говоришь? — возмутилась мать. — У них шалавы наверное только в Нью-Йорке, а Санта-Барбара городок маленький.

— Точно, про шалав не пиши. Пиши: проституток. А вот были бы комсомолками, все было бы по-другому. Иден девка добрая, грудастая, на Лариску нашу похожа...

— Про Лариску не пишите, — покачала головой мать.

— Хорошо, вычеркни. Пиши: добрая, но безмозглая, как Лар..., тьфу ты! Пиши так: и этим может воспользоваться смуглый.

— Круз, — подсказала мать.

— Во-во, Круз могет воспользоваться. А ведь он полицейский, значит, притеснял негров, а это уже апартеид.

— Круз убил Нельсона Мандулу? — спросил Виталик.

Родители переглянулись.

— Нет, не Круз, — покачал головой папаша, — но похожий бледнокожий держиморда. Не отвлекайся, пиши. Так что следи, а то принесет в подоле смуглого.

— Володя, тут же дети!

— Ну... — папаша звучно поскреб лысину. — Короче, Круз ваш — расист и работорговец, пустой человек и фигля-мигля, гоните его в шею! Что еще? — посмотрел на мать.

— Про младшую надо, про Келли.

— Надо, — он закурил следующую сигарету. — Пиши: Келли — девка видная, но без царя в голове. Надо ее в секцию какую-нибудь пристроить или в кружок отдать.

— Театральный, — подсказала мать.

— Пиши: в театральный. Ребята у тебя шебутные, пустобрехи, честно скажу, могут и до тюрьмы допрыгаться. Мэйсон ваш — чудак. Надо бы его к нам в сельхозинститут или даже военное училище, тут из него быстро дурь выбьют. Эх, помнится, в армии... Про армию не пиши — цензура не пропустит. Младший твой, мальчик хороший, почти как я в молодости, но чистая егоза. Надо бы его к делу пристроить. Ну, вроде все?

— Вроде да, — подумав, кивнула мать, — вроде все.

— Пиши дальше: куроводство — точная наука, поэтому яиц выслать не можем, сами без яиц страдаем. Плохо, что у вас деда Мороза нет, не по-людски как-то, вы будто папуасы какие в тростниковых юбках.

— Володь, надо для цензуры что-нибудь хорошее написать.

— Точно, пиши, Гога: зато с колбасой полегче стало — кушаем в полное свое удовольствие. Хрен и горчица, опять же, не переводятся, да сметанка своя. Вот только одна просьба небольшая... — замолчал, тщательно обдумывая. — Пиши: у старшего-то нашего, Гусены, обувка развалилась, а скоро осень, дожди там, слякоть, снег, метель, сугробы. Ты же миллионер, помоги нашему горю. Переведи денег сыну на сапоги.

— Про младшего не забудь, — всполошилась мать, — просить, так на двоих. Чего два раза перед буржуем унижаться, да зря конверты с марками переводить?

— Логично, — покивал. — Пиши: и младшему нашему, Гоге, надо обновку к школе справить, брюки да картуз. А то заболеет туберкулезом и умрет. Буржуи, — объяснил матери, — они к детям жалостливые, к беспризорникам там, педикулезным, тифозникам.

— Бабушка рассказывала, что некоторые немцы детям хлеб и молоко украдкой давали в оккупации, — вспомнила мать.

— Вот видишь, — папаша воздел палец, — немецко-фашистские оккупанты и то о детях худо-бедно заботились. А уж Си-Си, глянь какую морду наел, не может немного ни отщипнуть детям. Немного денежек на пропитание.

— Все-таки миллионер, а они жадные.

— Это для нас с тобой миллионер, а у них, в загнивающей Америке, миллионеров как грязи, больше, чем у нас милиционеров. Может хоть какие-нибудь обноски пришлет. Шеппе вон из Германии и то харчи шлют, а тут целый миллионер. Да ему такие деньги как раз пива не попить.

— Думаешь, он пиво пьет? — усомнилась мать. — Все-таки мужчина солидный, представительный, почти как ты.

— Конечно, пьет — там же жарко, океан рядом, ветер соленый, вот пить постоянно и хочется. Ему что, нырнул к бочке, попил холодненького и дальше побежал.

— Вроде не показывали, чтобы пиво пил.

— Ты же не все серии видела.

— Не все.

— Да и не могут же они все показывать? — он пожал плечами. — Как в туалет ходит тоже не показывают, а ведь ходит же.

— Ладно, убедил.

— Продолжаем: ты, чтобы уж два раза перевод не делать, пришли сразу заедино на двоих. Заранее благодарен, как коммунист будущему коммунисту.

— Буржуи народ жадный, — задумчиво сказала мать, — за скрепку удавятся, но Си-Си мужик ушлый.

— Я любого капиталиста за пояс заткну, — похвастался папаша, — потому, что «Капитал» читал. Воски можно попросить у него, — рассуждал папаша, — они там, буржуи, в каждой серии виски хлещут, может и нам пару бутылочек от щедрот капиталистических с миллионерского плеча пришлет.

— Он может и пришлет, — с сомнением сказала мать, — так на таможне ироды окаянные вытащат. Вон, у Лиорки из письма две жвачки украли, а тут бутылки: не таможня, так почтальонша соблазнится.

— Таможня берет добро, — покивал папаша, — а почта вообще воровская малина, ОПГ настоящая.

— Глеба Жиглова и Володи Шарапова на них нет.

— Жиглова и Шарапова нет, а я есть, — напыжился папаша. — Я прижму почтальоншу, вытрясу из нее украденные посылки и бандероли!

— Тебе лишь бы зажать кого, — мать с осуждением покачала головой. — У нее ни кожи ни рожи, а туда же! «Зажму»!

— Катерина, не отвлекай меня от эпистолярного жанра! — обиделся папаша. — А ты, Гога, пиши дальше.

— Про лечение геморроя горчицей совет ему дай, — не выдержала мать. — Он подобреет и точно что-нибудь нам пришлет.

— У них геморрой пломбиром лечат, не мешай. А ты, Гога: и ниже подпись: Владимир Владимирович Либерман, запятая и под ней: директор, член партии.

— Думаешь, пришлет? — дрожащим голосом спросила мать.

— Как же не прислать? Дело-то, почитай, международное, политика. Ежели не пришлет, так на весь мир жмотом прослывет. Сами вон булки с сосисками в ресторанах лопают, а тут детишкам на обувку да одежонку. Понимать надо.

— Ну, дай то Бог, — мать перекрестилась. — Только хорошо ли Либерманом подписываться? Еще пришьют чего...

— Либерман зачеркни, напиши Колотушкин, — принял совет папаша. — Так безопаснее будет.

Папаша тщательно заклеил конверт, степенно надписал адрес: США, Санта-Барбара, Си-Си Кэпвеллу. Подумав, дописал: лично в руки.

— Ну все, Кать, как на работу завтра пойдешь, на почту занеси.

— Небось марок много покупать, — вздохнула рачительная и бережливая мать.

— Марок оно конечно, — родитель почесал затылок, — много, все же Америка, а не Алма-Ата. Но с марками можно и сэкономить.

— Как?

— А вот так. Учитесь, пока я жив. Дети мои, отклейте со старых конвертов марки и приклейте сюда.

— Там же штемпель, — сказал я.

— Закрасите, — отмахнулся он, — зря я что ли коробку цветных карандашей принес? Только аккуратнее отклеивайте, не порвите.

— Вы над паром из чайника подержите, — подсказала мать.

До поздней ночи мы отклеивали марки, подчищали лезвием и закрашивали карандашами следы штемпеля.

— Говорил же, надо было марки на почте забрать, — сказал Виталька.

— Надо было, — признал я.

Утром мать отнесла конверт, почти весь обклеенный марками, на почту и под косым взглядом почтальонши положила на конторку.

— Здравствуйте, Екатерина Егоровна. Что у вас?

— Здравствуй, Анечка. Письмо. Хватит марок?

Предпенсионного возраста Анечка с подозрением осмотрела конверт, по крысиному обнюхала и с сомнением посмотрела на мать:

— Вроде должно хватить. Тоже Си-Си пишете?

— Это Владимир Владимирович, — покраснела мать, — по работе.

— Ну-ну... — Анечка задумалась. — По работе он в плаще ночами бегает, — пробурчала она.

Мать сочла за лучшее сделать вид, что не услышала — папашины ночные проделки многим уже были как кость в горле, но на фоне той суматохи с перестройкой, развалом Союза, путчами и неопределённой политической обстановки люди их терпели. Вдруг следующий директор окажется еще хуже?

— А что, много пишут? — осторожно спросила мать.

— Много, вы не поверите: Печуркин вон Иден написал, Рашпиль старый — Августе. Пишут, — почтальонка тряхнула пегими волосами и смахнула со стойки письмо. — Отправлю, не волнуйтесь.

— А я и не волнуюсь, — мать гордо покинула почту.

Если бы история была выдуманной, то она бы на этом и закончилась, но жизнь порой гораздо интереснее любой выдумки и выкидывает невероятные зигзаги. Виталику и Шурику втемяшилось в головы, что в сумке почтальонши деньги. Неделю они выслеживали Анечку, пока не подвернулся удобный случай. Анечка зашла к Иванихе, пропустить рюмашку и послушать свежие сплетни. А сумку беспечно оставила на крыльце. Малолетние разбойники прокрались во двор, схватили сумку и были таковы. У нас в саду распотрошили сумку. Кроме скучных газет в отдельном кармашке нашли пачку вскрытых писем в Санта-Барбару. Анечка их никуда не отправила, а читала сама. Виталик отдал письма папаше, тот в гневе собрал партсобрание. Хотели довести дело до суда, но так как больше желающих почтарить не было, ограничились строгим выговором. После собрания письма в Санта-Барбару возили уже на почту в район. Хотя, поток писем уже значительно подувял, а потом и вовсе сошел на нет.

 

 

— Весело вы тут раньше жили, — оценил Пашка отцовский рассказ.

— Весело, еще как весело, — отец налил в стаканы трофейной «текилы», — и прошу заметить, без всякого интернета.

— Полное Фонтебло. Сраный мацис. Вить, а как Манькоила в Карибский кризис занесло?

— В войну он был «Сыном полка» при партизанском отряде «Горбатые работники войны» — из пациентов интерната для горбатых в райцентре состоял. Их эвакуировать не успели и они в полном составе ушли партизанить. Выбора у пациентов не было: гитлеровцы устраивали на оккупированной территории безжалостную резню пациентов лечебниц, обзывая их «неполноценными». Но наши партизаны в долгу не остались — их храбрость и праведная жестокость к врагу заставили гитлеровцев не спать ночами и седеть от страха. Многие враги нашли своею поганую смерть, повешенные на телеграфные столбы или заживо сожженные на кострах. Сирота Фрол к отряду прибился и ходил в разведку и связным в райцентр. А как подрос, попал на флот служить и был в то время матросом на подводной лодке, ходившей возле Кубы.

— Заслуженный дед, — оценила мать. — Он еще живой?

— Увы, — отец вздохнул, — после развала Союза просадил все накопления в МММ, с расстройства поехал в Москву с обрезом искать Леню Голубкова, там его и застрелили «солнцевские»: что-то не поделил с ними в поисках Голубкова.

— МММ многих до смерти довел. Как и «Гербалайф». Полный Антверпен! А та бабушка перезрелая?

— Иваниха тоже померла — хотела организовать фирму «Гадалка — давалка», съездила на «Поле чудес», выиграла там большой запас омолаживающего крема для рук, мазала им ногти на ногах, и хоть бьюти — блогеров тогда и не было, но увлеклась детоксом, пережрала смузи и все — мементо мори.

— От вас и на «Поле чудес» ездили?

— Полно, — кивнул отец. — Многие хотели на халяву разбогатеть.

— Там же ведущему подарки дарить надо.

— А Августа Якубовичу лапти заговоренные из лозы и полыни привезла, но он не дурак, одевать не стал.

— Разве лапти из лозы и полыни плетут? — удивился я.

— У нас тут из всего, включая солому, могли тогда обувку плести и даже обували в них это самое...

— Витя!!! Тут же дети!!! А могилы зачем разграбляли?

— Во-первых — снимали с покойников одежду и обувь; во-вторых — сами гробы и кресты забирали для использования либо перепродажи. Оградки еще снимали — на металл сдавали, но это уже в перестройку началось, при Союзе смысла не было оградки трогать.

— Ну и деревенька!

— Что я вам и толковал: нам тут жить было очень нелегко.

— Вить, а что с Виталиком стало? — осторожно спросила мать.

— С Виталиком? — отец поочередно оглядел нас тяжелым взглядом — Дело было так.