Три бузотёра (Часть 1)

...Утром явился Сувлакин и сообщил, что в речке передохла вся рыба. Услышав это, Мосондалаев, наш начальник, хлопнул ладонью по столу, чуть не сшибив чашки.

— Вот! А я предупреждал! И главное — все мы знаем, кто виноват!

— Знамо дело, — Сувлакин кивнул.

— Короче, хватит это терпеть! — начальник встал, — взять этого прохиндея за грудки — и заставить за всё ответить.

— А нас самих-то отвечать не заставят? — усомнился я.

— А нас-то за что? — искренне удивился Мосондалаев.

— Параграф третий, пункт пятый, — твёрдо сказал Сувлакин, — «исполнители имеют право прибегать к насилию в ситуациях, когда от этого критически зависит успех предприятия, кроме случаев оценки рисков третьим классом». Здесь второй класс, — на пару мгновений задумавшись, объявил он, — либо он нас, либо мы его. Нас трое, он один. Итого коэффициент...

— Да пофиг на коэффициент, — махнул рукой начальник и снял со стены арбалет.

Сувлакин взял топор, я — ухват, и вместе мы двинулись в путь. Миновав луг, вышли к Облепиховке. Действительно, от реки разило неприятным, резким запахом, а на её каменистых берегах валялись мёртвые чебаки да хариусы. Зрелище, прямо скажем, неприятное.

Но вот и перекат, за ним — мостик, а на том берегу, под холмом, избушка. Из трубы валил чёрный вонючий дым; из приоткрытого окна свисал шланг, и оттуда выливалась струйка ярко-оранжевой жидкости.

Только мы ступили на мост, как в кустах у избы что-то зашебуршало, потом — запищало, и вот навстречу нам выехал невысокий — по колено — дрон на гусеничном ходу. Сверху на нём был закреплён планшет, на дисплее которого светилось изображение ухмыляющейся рожицы.

— Проезд запрещён, — раздался нарочито приветливый нейросетевой голос, — охраняемая территория!

— Хорош врать, железяка, — отвечал Мосондалаев, — хозяина своего зови.

— Господин Сарумян принимает в первое число каждого месяца с часу до трёх по предварительной записи.

— Да пошёл ты, — Мосондалаев с силой пнул робота, и тот упал в реку.

— Э! Вы совсем охренели, бузотёры несчастные? — послышался из избы крик, — знаете, сколько он стоит?!

— Ишь, закукарекал, оглоед, — хищно ухмыльнулся Сувлакин и перехватил топор поудобнее.

Дверь избы открылась; на секунду мы увидели пожилого небритого мужчину в пижаме; он нацеливал на нас какую-то трубу...

— Ложись! — истошно завопил наш начальник.

Он тут же упал, закрыв голову руками; я и Сувалкин отпрянули в стороны — и оба свалились в реку; раздался свист, и на мосту что-то с громким хлопком взорвалось.

Я встал, выкарабкался на берег; с меня ручьями текла вода. Рядом уже сидел на камне Сувлакин, потирая ушибленный бок; с моста, пошатываясь, спускался Мосондолаев. Дверь в избушку снова была закрыта.

— Вот с-сволочь, — прошипел начальник.

Тут я заметил, что чуть в стороне, под сосной, стоит, придерживая за руль фэтбайк, и внимательно смотрит на нас мужик средних лет в камуфляжной одежде.

— Кто вы? — спросил я.

— Лесник.

— Пришли, чтобы всех разогнать? — сострил Сувлакин.

— Почти. А вы кто такие?

— Комплексная исследовательская экспедиция, — к нам подошёл Мосондалаев, — вот документы.

Он протянул леснику бумаги. Тот просмотрел их, покивал; вернул назад.

— Искупались?

— Пришлось, — Сувлакин улыбнулся, — вы в курсе вообще, что у вас тут вытворяет господин из избушки?

— У меня на этого Сарумяна, — лесник помрачнел, — давно зуб. Будь он неладен, экспериментатор хренов. Колдун.

— Так прямо и колдун?

— А так и прямо. Я б его давно куда надо сдал. Да всё не с руки. Согреться вам не надо? — лесник вытащил из-за пазухи бутылку.

— Надо, — твёрдо сказал не купавшийся Мосондалаев, — присядем.

Мы уселись на корявые корни сосны; лесник вытащил откуда-то стаканчики и налил каждому.

— За встречу.

Я выпил. Покосился на избу — всё также валил из трубы дым и лилась из шланга жижа, но Сарумяна не было ни видно, ни слышно.

— Странные тут места, — пробормотал я, — третий день здесь торчим и всё как будто... не знаю...

— Ну, между первой и второй... — Мосондалаев уже завладел бутылкой и снова наполнял стаканы.

— Места как места, — пожал плечами лесник, — семь лет живу и не жаловался, пока этот гад не объявился, да ещё старуха из лощины.

— Между третьей и второй... — начальник явно вошёл во вкус; пить, впрочем, приходилось всем.

— Вот третьего дня и связь пропала... А вчера шёл по тропе там, — я махнул рукой в сторону верховий речки, — к вечеру было дело. Смотрю — вдали, меж деревьев, словно бы огни на горах. И будто отражаются в море...

— Каком море? — прыснул Сувлакин, — какие тут моря? Какие огни? Ты вчера случаем не выпивал ли втихую?

— Вчера уже... я б ему повыпивал... — Мосондалаев собирался было налить по четвёртой, но вдруг опомнился: — так это... что с Сарумяном этим делать теперь? Я ему так не оставлю.

— Есть у меня одна мыслишка, — сказал лесник, — тут поблизости село, живёт там аптекарь по прозвищу Живило. Его позвать надо.

— Зачем? — удивился я.

Начальник меж тем выпил единолично и четвертую и пятую, после чего заявил:

— Надо — значит надо. Идём за аптекарем.

— Все вместе, что ли? — спросил Сувлакин.

— Вместе не надо, — возразил лесник, — одного пошлём, остальные тут сядем, будем караулить, чтобы Сарумян не убёг.

— Ну так лаборанта и пошлём, — Мосондалаев кивнул в мою сторону, — он у нас самый быстрый.

— Пешком идти не обязательно, — заметил лесник, — я ему свой лисапед уступлю.

Мы с ним встали, подошли к фэтбайку.

— Значит, так. Едешь по тропе вдоль речки, потом — в гору, потом — через луг. Там будет перекрёсток семи дорог. Тебе — по пятой, по часовой стрелке. Полчаса — и на месте.

...И вот я оседлал велосипед и покатил. Как же красивы наши леса в это время года, в разгар осени! Зелень и золото берёз, изумрудные столпы пихт, красные пятна осин... журчит река, шумит ветер в кронах, осыпает на тропу листья. Блестят в солнечных лучах серебряные паутинки. В голове у меня ещё шумит от выпитого, хочется гнать и гнать, лететь, раствориться в этом чистом, прозрачном воздухе, в этих кружевах трав и ветвей... но вот и луг. Действительно — звездой расходятся в разные стороны семь тропинок.

По часовой стрелке... тьфу ты. Уж и не вспомню, когда я последний раз видел часы со стрелками. Может, в музее? Или, вроде, у нас в институте висят такие, в кабинете директора? По часовой стрелке... хм... я отсчитал пять дорожек и свернул.

 

...Тропа снова нырнула в лес и пошла под откос. Тут начиналась долина какой-то другой, неизвестной мне реки, поменьше Облепиховки; невидимая с дороги, она шумела где-то в густых зарослях ивняка. Я спускался всё ниже; лес становился всё гуще, пахло сыростью; колёса то и дело проскальзывали на прелой листве и влажных камнях, приходилось притормаживать.

По моим ощущениям, полчаса должны были уже пройти. Где же это село с аптекарем Живилой? Похоже, я всё-таки перепутал дорожки. Возвращаться, что ли?..

Вот впереди, меж деревьев, показался домик. Маленький такой, похожий на обшитый досками контейнер — короче говоря, бытовка. На село это, конечно, никак не тянуло — но всё же лучше, чем ничего. По крайней мере, если там кто-то есть — можно уточнить дорогу.

Я подъехал к бытовке, спешился, постучал. Дверь тут же отворилась; на пороге стояла женщина. Средних лет, высокая, стройная; с длинными, иссиня-чёрными, цвета воронова крыла волосами; в городской одежде — чёрном свитере и длинной, чёрной с блёстками, юбке. Меньше всего я ожидал увидеть кого-то подобного — и от неожиданности отшатнулся.

— Не знаете, где тут живёт Живило?

— Доктор Живило уже не живит, — отвечала незнакомка, — живим теперь мы.

— В смысле — «живит»? Я спросил, где он живёт.

— А! Так ты, наверное, в Усть-Таракан едешь.

— Не знаю я, куда еду. Сказали — доедешь до села, там будет аптекарь Живило.

— Ну да. В Усть-Таракане он. Ты, видать, дорогу перепутал.

Тьфу ты. Так я и думал!.. теперь возвращаться...

— Ну, я поеду тогда. Спасибо.

— Путь неблизкий. Отдохнул бы хоть...

— Я тороплюсь.

Женщина схватила меня за рукав.

— Да у тебя вся одежда мокрая. Тебе согреться нужно.

— Благодарю, уже согрелся...

Она схватилась крепче и потянула меня внутрь. И я поддался. Бросил велосипед и зашёл в бытовку. Внутри были стол, кресло, кровать; дальнюю часть отделяла плотная занавеска, за которой смутно угадывались силуэты каких-то коробок.

— Садись, — женщина указала на кресло, — как тебя зовут?

— Лев. А вас... а тебя как?

Незнакомка не ответила, лишь пристально поглядела на меня — и я невольно вздрогнул, столь прекрасным было её холодное лицо с потаённым огнём в глубине смоляно-чёрных глаз. Она склонилась, достала что-то из-под кровати; изящно и легко выпрямилась, поставила на стол чёрную бутылочку.

— Для согрева.

Я взял бутылку в руки; повертел; открыл крышку. Пахло приятно, как будто ванилью с примесью лимона; я отхлебнул немного. Тёмная, густая жидкость втекла в мой рот и, кажется, проникла через нёбо в череп, наполнила его изнутри, залила и разъела мозг, спустилась вниз, пропитала всё тело... голова стала тяжёлой, словно бетонная, руки и ноги обмякли; глаза закрылись, и я упал, теряя сознание.

Дальше была тяжесть, невыносимая тяжесть, словно вдавившая меня в кровать, на которой я, кажется, лежал. Умом я понимал, что нужно встать; но не мог сделать ни малейшего усилия, не мог даже поднять веки. Я слышал какие-то голоса, доносящиеся как будто издалека; чувствовал то жар, то холод.

Так было, пока не раздался страшный треск и грохот. Тогда силы начали возвращаться; и с большим трудом я открыл глаза.

Я лежал на кровати, закутанный в какой-то кокон, из которого наружу торчала одна лишь голова; от кокона отходили красные и синие провода и прозрачные трубки. У изголовья стояла хозяйка бытовки; теперь она была в белом халате, словно медик. Волосы её были взъерошены, она с ужасом и злобой смотрела в окно и теперь совсем не казалась красивой — скорее страшной. Посмотрел в сторону окна и я.

Там, руками и ногами уперевшись в стекло, висел человек. Тучный такой, лысый мужчина в спортивном костюме. Вот он с силой пнул окно; стекло выпало, и странный посетитель ввалился внутрь, опрокинув стол. Теперь я увидел, что за спиной у него — большой ранец странной формы, с рычагами и соплами.

— Извиняюсь, — сказал мужчина, — опять не рассчитал с приземлением.

Тут он заметил меня.

— Ты что же, гнусная баба, опять за своё?

— Тебе-то что?

— А то. Есть чёткие распоряжения, что с вашей братией делать. Скажи спасибо, что я не на государевой службе. Порешил бы на месте, — в руке у него сверкнул пистолет, — ну-ка, выметайся. Живо!

Женщина оглянулась по сторонам и, поняв, что делать нечего — выскочила наружу. Незнакомец подошёл к моему ложу, оторвал все провода и трубки. Потом — достал из-за пояса нож и взрезал кокон.

— Ну, вылезай. Разрешите представиться — Карл по прозвищу Карлсон. А ты, видать, один из трёх бузотёров?

— Трёх... бузотёров?

— Ну, тех, что с Сарумяном сражались. Двое сейчас во дворце.

— Во дворце?.. чего?... постойте, сколько же я тут пролежал?

— А я почём знаю. Думаю, с неделю. Ты вылезать-то будешь?

...Выбравшись из кокона, я поначалу чувствовал слабость и едва стоял на ногах. Но Карлсон не дал мне и минуты отдыха.

— Скорее, пока сюда Сарумян не нагрянул. Идём!

— Куда идём-то?

Он подтолкнул меня к двери, и я буквально выпал из неё на улицу. Вокруг шумел всё тот же осенний лес; злобной красотки было не видать — наверное, уже убежала куда-то.

— Так. Тебя я поднять смогу. Полетим, — Карл нажал рычажок на своём ранце, и тот, вздрогнув, заурчал.

— Да куда полетим?

— Во дворец, конечно. Твои друзья просили тебя доставить, как найду. Мосондалаев и Сувлакин, верно же?

— Верно. Но что ещё за дворец?..

Вместо ответа Карлсон схватил меня под мышки. Ранец заурчал громче, потом раздался хлопок — и мы взмыли в воздух, в секунду оказавшись выше крон деревьев.

Это уже само по себе было неожиданно; но когда я, опомнившись, огляделся по сторонам — то так и ахнул. Вид вокруг совсем не напоминал тот, что я ожидал увидеть — тот, который ясно следовал из карт и описаний, во множестве хранившихся в ноутбуке Мосондалаева. Впереди, не слишком далеко, лес заканчивался — и начиналось море. Тяжёлые серые волны с шумом накатывались на скалистые берега; шумел ветер, срывал с их гребней клочья пены; а вдали, у самого горизонта, виднелись далёкие горы, высокие, покрытые снегами.

На берегу, у кромки леса, высился замок — островерхие каменные башни, могучие стены с бойницами, знамёна, реющие на ветру.

— Но... как? — опомнившись, выдавил я, — откуда всё это взялось?

Мы быстро летели вперёд, в сторону замка; летели невысоко, так, что мои пятки задевали за верхушки пихт.

— Взялось? Ты о чём? Это вы трое тут взялись, непонятно откуда. Попаданцы, как этот ваш... Мосондалаев сказал.

Меж тем Карлсон подлетел к замку и пошёл на снижение.

— Так, нас должны были заметить. Сейчас выйдут навстречу. Ну да я и посигналю, на всякий случай.

Он приземлился и отпустил меня; снял ранец. Мы стояли на эспланаде, перед самыми воротами замка.

— Хорошая штука. Жаль, далеко на таком не улетишь — так, по окрестностям путешествовать. Зато в карманы много барахлишка помещается.

Карл открыл кармашек на боку рюкзака, извлёк оттуда изукрашенный резьбой охотничий рог — и протрубил в него. Гулкий, растяжный звук эхом отдался в глубине леса; а через пару мгновений ему ответил скрип ворот. Одна из створок приоткрылась; навстречу нам вышел статный, высокий мужчина, одетый словно участник фестиваля реконструкторов — в высокие сапоги, алый кафтан, кирасу, шлем с плюмажем; на поясе его висела шпага.

— А, вот и вы, коллега! — воскликнул этот человек, и только тут я узнал в нём Сувлакина.

— Боже милостивый! Чего это вы так вырядились?

— Так это... соответствовать нужно статусу. Здрасьте, Карлсон, — Сувлакин кивнул моему спутнику.

— Здравствуйте, господин воевода.

— С нами или как?

— Не, я полечу, — махнул рукой Карл, — вы сами разбирайтесь. Я своё дело сделал, отбил дружка вашего от ведьмы этой, тётки из лощины. А в замок неохота. Ещё государь к делу какому припашет, а мне до его дел — как до лампочки.

— Вольному воля, — пожал плечами Сувлакин и потянул меня за рукав, — идём тогда.

Карлсон махнул мне рукой, снова нажал что-то на ранце — и с шумом взлетел вверх.

— Ну, каково? — подмигнул мне Сувлакин, — как тебе тутошняя жизнь?

— Честно скажу — ни хрена я не понимаю, что тут творится.

— Известное дело. Ты ж всё интересное пропустил. Вон, Карлсон говорит, с бабой какой-то прохлаждался, аки Одиссей с Калипсо.

— Чего?! — я возмутился, — да меня эта Калипсо, так её растак, чуть в мумию не превратила, вот я как прохлаждался!

— Ну ладно, не кипятись...

Мы зашли в ворота. Я с удивлением глядел на мощные стены, на нависающие над головой бойницы, на стражников в доспехах и с пиками в руках — при виде Сувлакина они разом вытянулись в струнку и щёлкнули каблуками.

— Так это... расскажите, наконец, что к чему? У меня ощущение, что я сон вижу.

— У меня тоже сначала так было, — Сувлакин усмехнулся, — попали мы, дружище. Попаданцами стали.

Сувлакин порой выражался до крайности старомодно.

— Кем-кем?

— Ну... знаешь, что такое исекай?

— А то.

— Вот с нами как в исекае и вышло. Перенесло в другой мир. Ты тогда за аптекарем поехал — да и пропал. Мы сидим час, другой... разговорились с лесником. Он нам порассказал всякого странного и пригласил во дворец. Мы, понятно, удивились. Посидели ещё — тебя всё нет. Ну, пошли с ним; смотрим — и впрямь, дворец. И всякие тут кругом рыцари, колдуны, чёрт-те что... в общем, попали, как есть попали.

— Охренеть. И куда же?

Мы уже стояли посреди внутреннего двора, перед высоким, со стрельчатыми окнами зданием дворца.

— Будешь смеяться — во времена царя Гороха. Серьёзно. Тут правит царь Аникей Горох. Династия так называется — Горох. Отец его был Горох, дед Горох... ну да не суть. Так вот, как мы поняли, что попали, я даже обрадовался. У нас ведь и ноут, и всякие другие приблуды. Думал, сейчас всех тут построим, будем рулить как хотим. А оказалось — всё не так просто. Не первые мы сюда попали. Знают они уже и про ноуты, и про огнестрел, про всё, в общем, знают.

— И как же вы... того... в воеводы попали?

— Так в итоге нашли таки, на чём выехать. Попаданцев до нас было четверо. Сарумян этот чёртов, с которого всё началось; Карлсон, придурок летучий; да ещё лесник и аптекарь Живило. Сарумян к царю настроен враждебно и занят деструктивной деятельностью. Лесник и Карлсон, скажем так, хаотики-нейтралы. Живило вообще хрен знает кто, ни с кем не общается. Ну мы с Мосондалаевым живо смекнули — свободна ниша лоялистов. И к царю на службу напросились. Я вон воеводой целым сделался, за великие познания.

— Честно, голова кругом... безумие какое-то. А с начальником-то нашим что?..

— А.. — Сувлакин как-то неопределённо махнул рукой, — кравчий. Наполняет кубки. Да можно сейчас заглянуть к нему...