Шуби-дуби

Я снимаю с ёлки ком запутанного металлического дождика, раскрываю пасть и заглатываю его целиком. Дождик нарезает меня на пласты, шинкует изнутри, разворачивает в дом в тысячу этажей. На каждом астигматические огни чужих жизней.

Я на кухне, дым стоит коромыслом, семья из четырёх человек изумлённо смотрит, как я возникаю из воздуха, сажусь за стол, съедаю ложку оливье из салатницы, поздравляю их с наступающим и исчезаю. 

Кому-то я рассказываю тост, у кого-то перехватываю подарок и разворачиваю на ходу, смотрю минуту чужой близости (сорок пять секунд требуется, чтобы понять, что происходит, пятнадцать уходит на переход), в какой-то безлюдной квартире (спустились встречать во двор) чиню сгоревшую гирлянду. И иду дальше. 

Стройная женщина в трикотажной водолазке и жаккардовой юбке подаёт мне тарелку с пловом. Берёт себя за локти и смотрит, как я ем. Потом присаживается за стол. 

— Как вы сказали? Квантовая запутанность? 

— Симулякр реальности, — говорю я с набитым ртом. Плов хороший, рисинка к рисинке. — Одинаковый праздник в одинаковых квартирах страны. Миллионы людей теряют ощущение времени, представляют одинаковые образы, синхронно переживают одинаковые эмоции. Это порождает точки тяготения, переливы. По ним можно путешествовать, скользить. 

— Понимаете, — волнуясь, говорит она. — Сначала я подумала, это как в Иронии судьбы. Вы попали в чужую квартиру по ошибке. 

— Да, но нет, — говорю я. — Вы только не обижайтесь, но я скоро исчезну. Вот только плов доем. Очень вкусный плов, спасибо. 

— Как, вы сказали, вас зовут? — невпопад спрашивает она. 

— Руслан.

Она молчит. Эта информация ей ни о чём не говорит. Но я привык, что иногда люди спрашивают.

—...Чудо.

— Что-что? — переспрашиваю я. 

— Новый год особый праздник, правда? В Новый год всегда хочется чуда. 

Я смеюсь. Чудо из меня не очень. Она тоже смеется, чуть грустнее. В чёрно-белом телевизоре начинают бить куранты.

— Мне пора, — говорю я. — С наступающим,...

— Нуриля, — представляется она. 

Исчезающий дождик шелестит тонко и металлически. Комната с бледно-зелёными обоями, мерно мерцающая в темноте гирлянда и колко пахнущие ёлочные игрушки. Окаменевшие мандариновые корки на горячей батарее, за окном заснеженный, синий в сумерках пустырь. На столе стоят тарелки сервиза Мадонна с балкона, на них подёрнутые ледком закуски. Радио передаёт приглушённый джаз, позже я узнал, что это «Shooby Dooby».

Открывается дверь в комнату, и я слышу смех и пение своих родителей. Сейчас они моложе меня. Мама с папой пролили шампанское и не успеют войти в комнату и проводить наш последний совместный тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Единственный Новый год, который имеет значение.

Мой дождик всегда приводит меня сюда. Шуби-дуби. Я почему-то представляю себе Нурилю, сидящую за столом в тёмной гостиной и слушающую прерывистый треск салюта. Если я выйду из комнаты сейчас, может, я не исчезну с последним ударом курантов? 

Медленно и гулко бьётся сердце. Восьмой удар или уже десятый? Шуби-дуби. 

Шуби-дуби.