Пионерская зорька

Директор летнего лагеря «Богородица иже с нами радуйся» Воблова Зинаида Павловна отвлеклась на секунду от созерцания детей шестого отряда, игравших дружно и с этаким детским задором в папу-маму и нажала на кнопку селектора. В трубке возник изможденный голос старшей пионервожатой Хохотушковой.

— Да, Зинаида Павловна?

— Что там у нас с Пипинькиным?

— С Пипинькиным? Да ничего вроде, все спокойно. Вызвать его?

— Нет, не надо, — передумала Воблова. — Пусть резвится. Но если что — сразу ко мне.

— Хорошо, — сказала Хохотушкова. Щелкнул селектор. Воблова вернулась к прерванному занятию, изредка качая головой и прицокивая языком, бормоча попутно:

— Эх, где мои семнадцать лет...

От расстроенных чувств она начала даже бессознательно слизывать заварной крем с конфискованного после обхода у какого-то недалекого ребенка торта, как вдруг снаружи стало неожиданно шумно и кто-то постучал в дверь. Воблова спихнула подзорную трубу и торт под стол, затем выкрикнула:

— Войдите!

Вошла Хохотушкова, ведя за руку понурого Пипинькина. Сзади маячила приземистая фигура вожатой Колобобовой.

— Так, Пипинькин, — устало сказала Воблова, выбивая из пачки сигарету. — Восьмой раз за день. Не многовато ли? А? Чего молчишь-то, друг любезный? Совесть-то есть у тебя или опять Хриплову на бабл-гам поменял? А? Я тебя не слышу чего-то. Не стыдно тебе взрослых-то людей допекать? А? Ну чего умолк? Небось, когда на Васюськину обзывался, не молчал? А сейчас чего? Испугался? Или стыдно все же тебе?

— Стыдно, — тупо ответил Пипинькин, размазывая сопли по лицу.

— Вот уже и стыдно ему, — Воблова затянулась сигаретой. В воздухе повис вполне недвусмысленный сладковатый аромат. — Что он на этот раз натворил, Верочка?

Вожатая смутилась и в качестве оправдания гневно посмотрела на Пипинькина.

— Да понимаете, Зинаида Павловна, это авгиевы конюшни какие-то, а не ребенок! — голос у Верочки дрожал, видно было, что нервы у нее на пределе. — Я ведь детей люблю, очень мне с ними интересно — но он! Это просто фрик-шоу передвижное, честное слово! Ну ладно, на праздник Берендея белочку забить и пожарить ее на мангале — это еще ладно, это еще понять можно. Даже эту выходку с туалетом я простить смогла... Но тут...

Колобобова замерла на пределе чувств.

— Смелее, Верочка. Что он сделал? — подбодрила вожатую Воблова.

— Он... он... Они с Кортасаровым в абвер играли, Зинаида Павловна! Поймали, значит, Хрякова, связали и стали пытать. Они ему знаете что сделали? Они ему жужелицу в трусы засунули!

— Так, Пипинькин, — Воблова стукнула по столу своим сухоньким кулачком. Пепел от сигареты упал на зеленое сукно стола. — Значит, в абвер играем? Папка с мамкой, значит, на коммунизм корячатся — а ему весело! Отец, значит, шоферит, мать, значит, пупсов на заводе делает — а Пипинькин у нас, значит, жужелиц друзьям в штаны подкладывает? Ай-яй-яй, Пипинькин! Какой же из тебя комсомолец выйдет? Ты, может, и секретарю обкома будешь в трусы жуков совать?

— Нет, — обиделся Пипинькин.

— Вот ты, Пипинькин, Кафку читал? — вступила Хохотушкова, строго поправляя очки на носу.

— Нет, — сказал Пипинькин, почти плача.

— И вот очень зря ты не читал такого хорошего писателя, Пипинькин. Он нас учит тому, что жуков мучить нельзя, а то они помрут.

Пипинькин стоял пристыженный.

— Да я не мучил жука, — решил все же оправдаться он. — Просто Генка зажопил где-то чипсы с паприкой, а с нами не поделился...

— Вы посмотрите, товарищи воспитатели, — всплеснула руками Воблова. — Вы посмотрите, как наша молодежь выражается! Зажопил! Что за слово-то такое мерзкое! Как будто он в задницу свои чипсы спрятал, честное слово! Вот умели же говорить в наше время красиво и по делу — сныкать башли, снять капусту с лабаза, торкнуть лохов на малине... А у вас не язык, а черт знает что!

— Так что делать-то с ним, Зинаида Павловна? — поинтересовалась Колобобова, отвешивая Пипинькину смачный подзатыльник.

— Да сейчас придумаем что-нибудь, — ответила Воблова, открывая ящик стола. Послышался шум перебираемых предметов. — Нет, все не то... Фаллоимитатор, спички, «Вечерка», праздник Нептуна... А, вот! Очень рекомендую!

— Это что? — изумилась Колобобова.

— Это — карманная гильотина, — пояснила Воблова. — Вставляешь в дырку палец, потом дергаешь вот тут за веревочку...

— Зинаида Павловна, но это же как-то... негуманно... — усомнилась Колобобова.

— Может, нам ему лучше цикуты предложить? — едко поинтересовалась Воблова. — Или вериги из плутония выковать? Вы, Верочка, как-то непоследовательны. То, значит, наказывать, а как до дела — так в кусты? Нет, это не наши методы. Да и сами подумайте — ну отрубим мы ему пару пальцев — и чего? Вон у адыгейцев председатель месткома без рук — и чего, он плохой хозяйственник, что ли? Ты сам подумай, Пипинькин, может, мы тебе пару пальцев отрежем, а ты потом Генеральным секретарем станешь?

— Не-е-е-е..., — заныл Пипинькин.

— Не-е-е-е! — передразнила его Воблова. — Трус ты и мещанин, Пипинькин. Я бы с тобой в разведку ни за что не пошла... Ну вот что, Верочка, вы ему сегодня творожка не давайте, а завтра, если будет шалить, мы его вместе с этим Кортасаровым в осот посадим!

Пипинькин не выдержал и расплакался. Колобобова взяла его за руку и повела из кабинета, приговаривая:

— Вот, Коля, теперь твой творожок съест дядя кочегар. А вот если бы ты Гене жужелицу в трусики не совал, то все бы нормально было... Ты ведь теперь не будешь никого мучить, правда?

Пипинькин только всхлипывал и размазывал сопли по лицу...