ТИХАЯ ЗИМА

...Чтобы жизнь, не имеющая сюжета, с персонажами, не имеющими мотивации, вдруг застыла также, как осколки разбитой дверцы книжной полки застывают в воздухе, на мгновение образуя причудливый узор, прежде чем упасть на пол и стать просто частичками стекла, которые необходимо собрать, все до единого.

Но в те доли секунды, пока мозаичная взвесь ещё не осыпалась, пока в мельчайших кусочках, ещё летящих в пространстве, отражается бледное зимнее солнце, проникающее через заиндевевшее окно, жизнь, не имеющая сюжета, продолжается, для персонажей не имеющих мотивации. И тогда звучит «Холодная песня» Пёрселла. Гимн нашей жизни, в которой ничего не произошло.

— Что это за музыка?

— Генри Пёрселл. Холодная песня.

Это было самое тихое время нашей жизни. 

Мы поссорились с женой. Я в гневе ударил по книжной полке кулаком и разбил стекло. Не помню, в чем была наша ссора, что хотели мы друг от друга, зачем кричали, плакали, злились?

Я не помню даже, что удерживало нас друг с другом. Съёмная квартира, безденежье, отсутствие у меня работы. Все это не слишком скрепляет семейную жизнь.

Запах неудачи отпугивает друзей, они перестают приходить в гости. Телефон замолкает. Вокруг образуется вакуум. Нельзя упрекать в этом бывших друзей. Это всего лишь инстинкт, который заставляет стаю бросать больного сородича и отгонять раненого. Инстинкт самосохранения.

Наступает тишина, в которой остаётся совсем мало звуков. Зато они становятся отчётливыми и выпуклыми.

Я слышал за тысячи километров, из соседней комнаты, звуки барочной арии. Адажио. Шелест веника по ковролину совсем рядом, и неподалеку — дыхание жены. Она имела удивительную способность засыпать в ответ на мои крики, прямо посреди скандала. Засыпать непритворно, полноценным здоровым сном. До репетиции, на которую ей нужно было уйти, оставалось ещё часа три, и это обозначало, что есть целый час для сна. За окном мело, и сквозь бледное зимнее небо тускло светило утреннее солнце. Жена накрылась пледом и отвернулась к стене. Ее оружие — сонное спокойствие — было куда сильнее моего. Словно соглашаясь на поражение и бесконечную спячку, я выбросил осколки в мусорное ведро на кухне, лёг на диван с краю. И только тут понял, что у меня почему-то саднит губа. Что же могло произойти? Осколок, один маленький осколок, вырвавшись из морозного узора, поранил меня. Какая ерунда. Ничего опасного. Только кровь по щеке стекала на подушку медленно, адажио, как звучащая на бесконечном повторе ария из соседней комнаты.

И я думал, что никогда не смогу стать счастливым обладателем такого ровного и спокойного дыхания, как у моей жены. Что никогда не смогу уснуть, вот так, посреди скандала. Никогда не смогу уснуть.

Я проснулся, ее уже не было рядом, она ушла в театр. Вернется ли сегодня вечером? Неизвестно. И тишина захватила все пространство, потому что музыка исчезла.

И в этой тишине я начинал привычно думать о самоубийстве. В понедельник думал о том, как страшно, должно быть, повеситься, во вторник — как страшно тонуть, в среду — как должно быть ужасно ощущать во рту стальной привкус дула охотничьего ружья, в четверг представлял, как выйду на лоджию своей съемной квартирки и посмотрю вниз на детскую площадку и как страшно то, что она может поместиться на твоей ладони, в пятницу — об огромных колесах грузовика, в субботу — о сумочке с таблетками в специальном шкафчике в ванной, в воскресение о... короче, всю неделю было о чем подумать.

Но надо встать и умыться, смыть со щеки размазанную во сне кровь. Приготовить завтрак, и опять, в который раз, попытаться сесть писать сценарий. Да хоть что-нибудь писать. И каждый день начинался у меня с подготовки к этой бессмысленной, бесплодной борьбе.

С шелестом упала на пол газета. Это жена, день за днём выходя на пробежку перед работой, ходила в ларёк и покупала мне, бездельнику «СПОРТ ЭКСПЕРСС». Вот и сейчас белым пятном газета лежала на ковролине и шелестела, оказавшись на сквозняке. Это звук был куда ярче, чем звон разбивающегося стекла, чем ария из барочной оперы, чем все, что я слышал до сих пор и услышу потом.

Я прочту первую страницу за чаем. Потом сяду размышлять о сюжете, думая что это важнее всего и не понимая, что узор осколков, замерших в воздухе на долгое мгновение, важнее действия, что то стёклышко, которое поранило меня, не имеет мотивации, что шелест газеты, упавшей на пол, лишь интонация.

Но именно интонация самое главное в тихие времена, когда не звонит телефон, когда сюжеты исчезают вместе с бывшими друзьями. Тогда я ещё не понимал этого и каждый день искал драматических ситуаций, ярких сцен, энергичных мотивированных персонажей. А в перерывах пил чай, заваренный по третьему разу, читал «СПОРТ ЭКСПРЕСС», надеясь, что вечером жена вернётся и включит свою барочную арию. Наберёт ванну и, закурив, пустит пепельницу плавать по воде.

И пепельница поплывёт, как жизнь, не имеющая сюжета, с нами, живущими без мотивации, не блещущими яркими характерами. Жизнь будет определяться только звоном стекла, вкусом крови во рту и шелестом газеты, падающей на пол.

Потом, в будущем, все изменится. У нас будет квартира и дом. Все характеры сформируются и устоятся. Вернутся друзья, в жизни появится цель, станут понятны дальнейшие действия. Цепочки событий свяжутся в крепкий сюжет.

Но от всей моей жизни, вероятно, не останется ничего, кроме шелеста газеты, падающий на пол и мелодии «Холодной песни» Пёрселла, за тысячи километров от меня, из соседней комнаты. И той самой важной на свете интонации, которая звучала тихой зимой.