Бутылка

Николаич тяжело вздохнул и всем своим грузным телом налег на ящик. Тот насмерть стоял у обшарпанной стены, словно вмерзнув в неровный дощатый пол. Эту рухлядь не удавалось даже покачнуть, хотя под спецовкой в пятнах самого разного происхождения и колера таились мышцы бывшего кмс по боксу. Правда, и спорт, и многое другое остались далеко позади. 

А сейчас будни вечно раздраженного мужчины были наполнены мусором. Крупным и мелким, вонючим и распадающимся на части, вековым и совсем свежим. Разбор завалов после смерти хозяев или признания недвижимости муниципальной собственностью — дело столь же нужное, сколь неблагодарное. С тех пор, как к нему прилипло это обращение, больше похожее на кличку, Николаич повидал, кажется, сотни домов, избушек и халуп. 

"Работа непыльная!" — хохотнул в их первую встречу Ибрагимов, начальник бригады. Шутил, как оказалось. Уж чего-чего, а пыли было — как на Луне. Мерзкая субстанция, казалось, навсегда пропитала одежду. Рассыпалась по волосам, усеяв когда-то шикарные каштановые кудри. Не седина же это, в самом деле. Он же еще ого-го! Был…

Ящик не поддавался. Противно скрипя, где-то в его недрах выходили из пазов шканты, но с места этот мебельный мафусаил не двигался. Остервенев, Николаич вдарил ему в бок всей своей массой. Что-то грохнуло, дробно заскакало и покатилось. В тот же миг ящик словно выдохнул и медленно сложился, продемонстрировав совершенно пустое нутро. 

Мужчина снял перчатки, вытер вспотевшие широкие ладони о видавшие виды штаны и коротко ругнулся. Легкое мародерство не было разрешено официально, но помогало держаться на плаву тем, кто, как и он, жил "чем бог пошлет" гораздо чаще, чем хотелось бы. Приличная мебель, безделушки и многое другое — под запись. Но кроме того было много ненужного и уже неважного: посуда, зеркала, самые разные мелочи. Как оказалось, даже старые флаконы от духов кому-то да были нужны. Не то что люди…

Он присел на корточки и осторожно отодвинул доски шкафа. Не раздавить бы то, что так звонко заскакало по старому полу. Авось нужная штука, раз кто-то спрятал её в недрах этой рухляди. Николаич пыхтел. Мешало пузо, хрустящие колени и штаны, врезавшиеся в зад при каждом движении. Они были маловаты ещё тогда, когда он их нашёл. А с тех пор на пиве и макаронах похудеть явно не удалось. 

Наконец блеснул зелёный стеклянный бочок. Бутылка была пузатой, не хуже самого кладоискателя. Подняв и отряхнув её от пыли, Николаич посмотрел на просвет: внутри явно что-то болталось. Хотя по весу она ничем не отличалась от пустой: а уж порожней тары в его руках за последние годы перебывало немало. Оглянувшись, мужчина спрятал бутылку за пазухой. Любопытство любопытством, а открывать находку лучше в более укромном месте. 

До самого вечера сосуд изо всех сил мешал ударно трудиться: упирался горлышком под ребра, пытался вывалиться и метко ударялся о локоть при случае. Несчастный труженик кряхтел, пыхтел и чертыхался, но найденное “сокровище” не выкладывал. “Вот еще!” — думал он, — “Только выпусти из рук — потом концов не найдёшь!” Что, в общем, было верно: у кого в руках была находка, тот и считался хозяином. 

Уже совсем стемнело, когда Николаич, традиционно пожав руку бригадиру, отчалил в свой пригород, где проживал на бывшей даче, ставшей нынешним его домом. В свое время только её он и оставил себе — из всего совместно нажитого. Широким жестом отказавшись от имущества, как и от женщины, которую считал когда-то своей. А детей у них так и не случилось. Об этом единственном он, пожалуй, и жалел впоследствии.

Весело звеня купленными на вечер бутылками, мужчина запрыгнул в электричку. Там было тепло, и Николаича немного разморило. Работая в неотапливаемых старых домах, он привык к холоду, притерпелся. Но нынешние новогодние морозы даже его заставляли мечтать то ли о тёплой шубе, то ли о тёплых краях. Правда, пока он мог рассчитывать лишь на свою неизменную куртку: когда-то давно нашёл её, как и все остальное, в оставленном доме. Украшенная логотипом известной сети супермаркетов, толстая и грубоватая “шкура” верой и правдой служила уже не один год. Да и яркий цвет как-никак радовал глаз. 

В вагонной суете, прикрыв глаза, Николаич мог на время почувствовать себя своим среди этих самых разных людей. Слушать разговоры о чьих-то внуках, про себя подпевать чужим песням и хоть на немного забыть о том, что уже очень давно его никто и нигде не ждёт. Он любил поезда, как когда-то любил путешествия: только за встречи. 

Уже на месте, затопив печь и поставив на огонь кастрюлю с водой для пельменей, мужчина впервые пристально взглянул на находку. Прихлебывая из стакана, он вертел в руках бутылку, пытаясь разглядеть содержимое сквозь ребристые насечки зеленого стекла. Горло сосуда было залито затвердевшей смолой и обещало как минимум пару часов пота и матюков. Тряска, просвечивание лампой и осторожное простукивание ничего не дали: бутылку надо было вскрывать. Поставив рядом рюмку и откупорив первую из купленных поллитр, Николаич приступил к делу…

Открыв глаза, он подскочил, как ужаленный. За окном было совсем светло. Невыносимо болела голова. Так, что в ней, казалось, не осталось ничего, кроме этой боли: ни мыслей, ни воспоминаний. О том, например, куда подевались и целый вечер, и найденная бутылка, и поллитра. Хотя с последней-то, в общем, было все понятно. Спустив ноги с кровати, Николаич страдальчески поморщился и, не глядя, наподдал некстати попавшейся пустой посуде. О том, что она пустая, свидетельствовал характерный звук, раздавшийся при столкновении запущенного снаряда со своими товарками. 

Оценив количество валяющихся бутылок и разнообразие этикеток, Николаич молча удивился. К уже привычным за годы поллитрам добавились совсем уж незнакомые. Зелёного и коричневого стекла, пузатые и плоские, угловатые и затейливо вылепленные. Кажется, некоторые из них он все же видел — на особых витринах, подсвеченные и снабженные ценниками с таким количеством нулей, что хватило бы на средних размеров лодку. В те времена, когда его ещё интересовали лодки, снасти и другие атрибуты “настоящего мужика”.

“Что ж там было, в той бутылке? И сколько? Неужели ничего не осталось? Совсем ничего...” Мужчина растерянно оглядывал небогатый интерьер, силясь вспомнить хоть что-то. Провал в памяти был таких размеров, что в нем тонули без следа любые вопросы. Ответы на них, впрочем, легко было найти по косвенным признакам — звонко разбегавшимся из-под ног, гремя и позвякивая. 

Отыскав старенький телефон, Николаич понял, что тот был совершенно разряжен. Учитывая, что его кнопочная звонилка легко держала заряд почти неделю, можно было сделать весьма невеселые выводы. Подсоединение к зарядке вызвало целый ряд смс и сообщений. Все они были довольно однотипными. И, начинаясь с “ты где”, заканчивались вполне ожидаемым “можешь не приходить, козлина”. А вот дата на экране его неприятно удивила. Судя по всему, из памяти выпал не вечер, а вся предпраздничная неделя. Первое января, понедельник, первый день месяца и года. Идеальное время начать с нуля — если бы было что начинать.

Не найдя ничего, что можно было съесть или выпить, мужчина поежился и тоскливо выглянул в окно. Как ни странно, стежки от крыльца к забору не было. А ведь, судя по количеству употребленного, протоптать тропинку он должен был до самой земли. Натянув ботинки и куртку, пошатываясь и охая, стараясь не качать похмельной головой, страдалец практически выпал из сеней во двор и, прикрывая глаза от слишком яркого снежного блеска, покатился колобком по знакомой траектории. Туда, где могли хоть что-то рассказать и объяснить. 

Николаич ввалился в магазинчик и перевел дух. Кажется, за те несколько дней, что так некстати выпали из его памяти, он набрал ещё пару кило. “Отёки, чтоб их…” — вздохнул он про себя, параллельно пытаясь аккуратно ощупать физиономию. Чтобы оценить, так сказать, пределы ущерба. Оценке здорово мешала откуда-то взявшаяся щетина. Впрочем, щетиной её назвать было уже сложновато: под пальцами кустилась пышная поросль. “Сколько ж можно было пить?” — тоскливо подумал мужчина. Недовольно передернув плечами в красной куртке, он вздохнул и потопал к кассе. 

За аппаратом каждый раз сидела новая продавщица. Николаич повидал уже с десяток “девушек” неопределимого на глаз возраста с совершенно одинаковым выражением лица. Эта мина тупого терпения сглаживала любые индивидуальные черты и окончательно уравнивала их с придатком к умной кассе. Разговаривать с таким обычно не хотелось. Впрочем, возможно, на это и был расчёт. 

Вглядевшись в пестроту этикеток за спиной “девушки”, Николаич понял, что не видит ровным счётом ничего определенного. Сморгнув, он потёр ладонью заслезившиеся глаза и снова вперился в ряд разнокалиберных бутылок, фунфыриков и пузырьков. Эффект был тот же. Все расплывалось, не давая сосредоточить взгляд на названиях или ценах. “Допился…”

Судорожно выдохнув, незадачливый любитель огненной воды понял, что контактировать с хозяйкой аппарата таки придётся. Он с трудом перевел взгляд с желанных полок на бюст продавщицы и снова попытался подружиться с буквами — теперь уже на бейдже. Те расползались, плясали и никак не желали складываться в имя. Как вдруг Николаич понял, что имя-то как раз он знает. “Тусенька! Хорошая девочка,” — всплыло в мозгу ответом на невысказанный вопрос.

“Тепло ли тебе, девица?” — дежурно пошутил он. — “С наступившим, Тусенька,” — и расплылся в улыбке. Имя так не вязалось с обликом, местом и поводом, что вызывало совершенно искреннюю улыбку и даже какую-то глупую нежность. То же действие оказывают порой некстати пришедшие на ум полузабытые детские считалочки. Пошарив в кармане, он неожиданно вынул оттуда жестяную коробку монпансье и выложил её на прилавок. “А это… с праздником!” 

Уставившись на громыхнувшую леденцами жестяную шайбу, Николаич ошеломленно попытался вспомнить, откуда и — главное — зачем взялась в его кармане эта весточка из прошлого. Точно такие же гоняли по асфальту девчонки с его двора — миллион лет назад, в прошлой жизни. А вместе с ним тем же безумным взглядом смотрела на коробочку и “Тусенька”. И, кажется, даже затаила дыхание. 

— А вы знали Дмитрия Фёдоровича?

Дрогнувший голос как будто разбудил мужчину. Он поднял глаза и увидел вмиг помолодевшее и раскрасневшееся лицо. 

— Знал, а то как же! Хороший был… 

Николаич хотел было сказать “мальчик”, но имя и отчество никак не вязались с этим именованием. Хотя он в тот же миг понял, что действительно знал этого самого Дмитрия, а точнее — Димку, с его вечно озорными глазами и привычкой лазить на голубятню каждый день после школы. Эти самые глаза сейчас смотрели на него с удивлением и тайным восторгом. 

— У вас его глаза… — растерянно сказал мужчина и замолчал, удивляясь сам себе.

— Мне это бабушка говорила каждый раз, — растроганно проговорила Нюся и зашмыгала носом. — И монпансье он всегда мне покупал, просил только бабушке не говорить. Вот прямо такое же. И звал Тусенькой только он. 

— Ну да… 

— Ой, и вас с праздником! С новым годом! Счастья вам! Извините, не помню…

— Дак, это, Морозов я, — окончательно стушевался Николаич под её взглядом. — Вот зашёл, навестить, значит… Ну и в общем. Хорошо, значит, у вас все. Пошёл я тогда. Пора мне, ещё детки ждут. 

Вывалившись на улицу, мужчина утер вспотевшее лицо и несколько секунд пытался понять, что это было. Почему вместо покупки вожделенной бутылки или хотя бы выяснения интересующей его информации случился этот слезливый фарс. С ним в главной роли! 

— Ой, дедушка, вы шапку забыли!

Из дверей магазина вместе с клубами пара на морозный воздух выплыла Настенька. Глазки ее горели, румянец сиял и даже халатик, кажется, стал белее и чище. В руках она держала красную шапку, под цвет куртки Николаича. Поблагодарив раскрасневшуюся девушку, мужчина припустил подальше. И шапку он эту не помнил, и дедом его до сих пор никто не называл. И вообще, все происходящее было непонятным настолько, что даже обдумывать не хотелось. 

Мужчина побрел в сторону дома, приспособив на макушку шапку: мороз все же стоял нешуточный, судя по цифрам на табло небольшого ТРЦ. Он как будто даже и не кусался, но вид замотанных в шарфы и платки немногочисленных прохожих недвусмысленно говорил о том, что рисковать не стоит. 

Проходя мимо аптеки, Николаич засмотрелся в большие панорамные окна. В них почему-то отражался статный седобородый старик, а не привычный мужчина средних лет с опущенными плечами и вечно раздраженным взглядом. И надетая набекрень шапка вкупе с привычной курткой делала его похожим на кого-то давно забытого. Кого-то, чей образ ассоциировался отнюдь не с замученным работягой. 

Через витрину мужчина видел стеллажи с витаминами и кремами. Полки с разными женскими штучками и детскими бутылочками. И целую шеренгу невзрачных коробочек. Его внимание мгновенно переключилось. Новомодное самообслуживание — и никаких Настенек. А уж получив в руки заветный пузырёк, он как-нибудь разберётся и без надписей на ценниках. 

Бодро завернув за угол, Николаич осторожно протиснулся через автоматические двери. Прямиком направился к полке со спиртовыми настойками. Выбрав ту, на упаковке которой завлекательно краснели ягодки, он опустил её в карман и повернулся к соседнему стеллажу, где стояла минералка. Поводив носом для виду, взял самую дешёвую и двинулся к кассе.

Булькнув, минералка встала перед очередной феей в белом халатике. Запустив руку в карман, мужчина извлёк из него ранее выбранный товар и столь же лихо выставил на прилавок. Глаза кассира прилипли к предмету. Вместо бело-красной коробочки перед ней стоял шикарный шоколадный заяц. Николаич остолбенел. Заяц ярко сиял золотой фольгой и так умильно смотрел на фармацевта, что та невольно начала улыбаться в ответ. 

— А это…тебе… Лидочка… Дедушка вот принёс. Стишок вот ждёт дедушка… Да!

Лидочка подняла на него глаза, потом вдруг зажмурилась и громко, с выражением, начала читать, спотыкаясь поначалу, но вместе с тем все увереннее произнося смутно знакомые слова:

— Милый и красивый,

С белой бородой,

Дедушка хороший,

Но совсем седой,

Малышам подарки

Сладкие принес,

Самый настоящий,

Лучший — Дед Мороз!

Последние слова она почти выкрикнула и тут же заржала так задорно, что смех, будто стеклянные бусины, раскатился по всему залу и заскакал, отражаясь от витрин, мраморных полов, светильников. 

— Ой, душенька, порадовала! Ай, молодец!

— Спасибо, дедушка! 

Шоколадный заяц уже перекочевал в руки к Лидочке. Которая, как истинная волшебница, успела пробить минералку, приложить руку Николаича с картой к терминалу и даже отдать ему чек — при этом не переставая хохотать. 

— Ну какой заяц! Как тот самый, в садике! Когда мне не хватило! А ведь помню, помню стих! И зайца помню! 

Она смеялась и тараторила. А Николаич, уже не сопротивляясь неизбежному, выползал на улицу, придерживая подмышкой совершенно не нужную ему минералку. И даже почти не вздрогнул, когда в спину ему послышалось:

— Дедушка, дедушка, а палочка! Вы палочку-то забыли!

Вернувшись, он схватил стоявший у кассы посох и все так же смиренно вышел на мороз. Хорошая девочка Лидочка осталась ворковать над своим зайцем, а он побрел по улице, бездумно переставляя ноги и узнавая в каждом встречном таких же хороших мальчиков и девочек, Женечек и Андрюш, Натусь и Ванюшек. Карманы его, наливаясь тяжестью, бугрились шоколадным зайцами, петушками на палочке и кучей разных детских радостей.

Он шёл и вспоминал, что же загадал в тот вечер. Что же выпросил у смуглого собутыльника, который в ответ на его просьбу сначала удивлённо завращал белками глаз, а потом расхохотался и хлопнул в ладоши, задорно воскликнув с восточным акцентом:

— Да будет так, о мудрейший! Да будет так…