Когда я стану взрослым

Когда? Это риторика, вопрос без ответа, к себе. Его я задам, если стану взрослым, а пока, лежа на гараже под небом последнего дня августа, под плывущими облаками, я даже представить не могу, что приду когда-нибудь в супермаркет, пройду мимо тяжелых, плотных полок с алкоголем, почти касаясь плечом стройных стеклянных рядов своих вчерашних друзей, в самом конце магазина возьму с полки рулон туалетной бумаги и все.

И все.

Я стану взрослым, мама.

Когда становишься взрослым, понимаешь что твои деревья всегда будут больше тебя. На них надо смотреть снизу вверх, даже если сверху вниз. Ты всегда будешь мал и глуп. Но станешь взрослым. Взгляни, вон, на том облаке твое отражение. Ты держишь руку над огнем, наблюдаешь как пузырится кожа, но терпишь. Ты взрослеешь. Этот опыт абсолютно без смысла, его не отправишь в копилку иллюзий, но будешь таскать с собой этот груз, думая, что приобрел нечто. Или вон в том, ты, как Томас Хадсон смотришь на тихоокеанский закат, разбавленный неторопливым розовым облаком фламинго и думаешь — где, черт возьми, ты оставил таблетки от похмелья? Или там, где топор Достоевского рассекает последние детские иллюзии, а ты все еще до одурения мастурбируешь на Сонечку Мармеладову, и по утрам прижигаешь ранки на ладошках пеплом молодого ганджубаса — облака, словно слайды, коричневые от старости кадры фотопленки «Свема»...

В следующем облаке еще кое-что. Набор страданий, движений, боль, пересыпанная искрами сиюминутных вспышек удовольствия, нарост годичных колец на тело, мышечный ум на основе рефлексов и первой сигнальной системы, шрамы, ушибы.

Ты им станешь, говорю я себе, и гордо поправляю комсомольский значок, как маячок, фишечку, что увидит тот, кто пишет сценарий. Он увидит, оценит, внесет поправки. Я в начале пути и все еще можно изменить.

А может лучше остаться здесь? или улететь на следующем облаке, но не туда, а в обратную? Мне чота страшно туда, на самом деле.

— Когда ты станешь взрослым?

— Что, простите? Что вы сказали?

— У вас только это? — кассирша злобно указывает глазами на рулон бумаги. Ты вдруг обнаруживаешь себя у кассы, с отвисшей челюстью смотрящим на потолок с нарисованными облаками.

— Нет, еще бутылку водки.

— А где она?

— Она там... — я с грустью киваю головой в сторону, куда-то «туда».

— Мужчина, не морочьте мне голову, очередь ждет. Я пробиваю только бумагу.

Ты выходишь из супермаркета с рулоном туалетной бумаги.

Без ужина.

Без водки.

Без денег.

На улице почти декабрь. На непокрытую голову ложится новорожденный снег. Ветер делает обыск в тебе, в твоей неприкрытой душе. Смотришь на запястье, где когда-то были часы, и понимаешь что с каждой секундой становишься взрослее. Неумолимо. То ли снег, то ли седина на твоем нимбе. На небритых щеках, то ли вода...

Я буду плыть все дальше сквозь снег и песок, пока не пойму — затея была так себе. Хотя и выбора особого не было. Взгляни отсюда туда, откуда начал, и понятие «взрослый» стремительно девальвируется, и ноги прорастают сквозь порванные башмаки и штанишки тесны и трещат, а счастье... А счастье, вот оно, все так же болтается перед носом красной морковкой, похожей на хуй.

Хуй к носу.

Но все это потом, когда скрипят коленки и поясница на погоду, и тоскливая собачья мудрость в очах под очками. И брови навечно домиком под грубо перепаханным лбом. Обиженный сарказм в кривой линии наглухо захлопнутого рта.

Все это потом, мама. Когда я стану взрослым.

А пока я еще здесь, на гараже, одесную у меня магнитофон Иней — 303, в нем бобина с записью Uriah Heep, звучит композиция July Morning. В другой руке сигарета Camel, чуть поодаль на скудной поляне ополовиненная бутылка красного сухаря, кусок хлеба и кусок колбасы. Мне четырнадцать лет и я уже начал делаться взрослым. Облака плывут в будущее слишком быстро, я доберусь туда на своих, не спеша. Стоит только спрыгнуть с гаража и меня ждет сто дорог, мои нейроны почти новые, я разгоняюсь до ста км за семь секунд и масло в голове еще не потеряло вязкость.

Все будет ништяк, а лестница в небо подождет. Все самые чувствительные мои нервные окончания на кончиках глаз, языка и пальцев — я расту и мучительно выбираюсь из детства с каждым похмельным утром, с каждым выбитым зубом, с каждой печатью о разводе в паспорте, с каждым приходом.

За перевалом сороковника Дед Мороз стал мелькать так, будто вовсе не уходил, а, сука, прячется за дверью и поглядывает на часы. Его борода порядком измочалилась, а синий нос уже не надо гримировать, как и мой. Мы встречаемся как старые приятели, иногда первого он приходит ко мне похмелиться, мы пиздим с ним о погоде и оленях, о ценах на бензин, и что соса—кола стала уже не айс, и я понимаю, что возможно, скоро, еще через несколько приходов, уйду вместе с ним по белой дороге. А сейчас, скорее для порядка, чем с надеждой, я снова и снова загадываю ему свое единственное желание.

Да, старик, я все еще мечтаю повзрослеть. Да, я все еще не умею отличать старость от мудрости, в свое время ты меня заберешь и всему этому научишь в своей ледяной стране, но сейчас, прошу тебя, дед, дай мне вернуться туда, на свой гараж, в свое «июльское утро», ощутить дым той сигареты, почувствовать вкус того дешевого пойла на губах, еще раз полетать на облаке.

Отпусти туда, дед, хрен с ним, дойду даже пешком.

Я еще успею стать взрослым.