Прощание

Тихая окраина города погружалась в снежную ночь. Пожилой инок, которого еще восемь лет назад все звали Николаем Павловичем, подошёл к замыкающей квартал «хрущевке». Набрать номер квартиры не успел: под писк домофона дверь распахнулась. Старик отступил в сторону, пропуская шумную компанию подростков, и вошёл в подъезд: теперь осталось только подняться на пятый этаж.

Обшарпанная дверь с покосившимся номером. Николай видел её впервые, но знал, что нужна именно она. Привычно прошептал молитву, и нажал кнопку звонка. Электрическая трель прозвучала как ответ вместо ставшего привычным «аминь».

Томительно потекли секунды ожидания в тишине. Её сменило раздавшееся по ту сторону двери шарканье. Короткое щёлканье замком — и в проёме показался мужчина.

«Да, это Сёмка!» — одного взгляда Николаю Павловичу хватило, чтобы увидеть в обрюзгшем лице пятидесятилетнего мужика глаза семнадцатилетнего мальчишки. Те самые, которые он видел в последний раз перед долгой разлукой:

— Здравствуй, сынок, — старческий голос задрожал от волнения.

— Папа?! Но как ты…

— Попрощаться пришёл.

Старик шагнул в квартиру и крепко обнял сына. Отпустил. Сердце билось от радости: впустил, встретились! И несмотря на веру накатила тревога: поймёт ли?

Сёма молча захлопнул дверь, повернулся и, не глядя в глаза, произнёс:

— Пап, прости меня! — и секунду спустя добавил вполголоса. — Если сможешь.

— Бог простит, а я давно простил. И ты меня прости, — самое главное сделано.

— Да я… Как ты… — Семён явно не находил слов, да они и не были нужны. — Я в последнее время постоянно думаю, как был неправ, что тогда из дома ушёл. Сначала повеселился, конечно: вырвался на свободу. Но, видимо, свернул не на ту дорогу. И теперь — что? Ни здоровья, ни денег, ни семьи. Да, мама как?

— Десять лет было. В прошлое воскресенье. Царствие ей небесное. — помолчали. — Она тебя простила. Но ты навести её. Я оставлю адрес. — Николай Павлович положил листок на край стола, заставленного грязной посудой и бутылками. — А на обратной стороне — мой будет.

Семён словно очнулся:

— Да что это мы? Разденься, присядь. Пойду чайник поставлю.

— Не нужно. Я ухожу. У меня уже не осталось времени. А тебе — ещё дано. К Вале вернись обязательно. Она до сих пор тебя ждёт.

— После того как я бросил её тогда, узнав о ребёнке? И… откуда ты знаешь про неё?

— Знаю, — Николай Павлович был краток. — С сыном познакомишься. И внуками. Да, у тебя ведь сердце болит?

Не дожидаясь ответа, он легко ткнул Семёна в грудь — тот мягко осел в кресло. Старый инок улыбнулся, прошептал: «Прощай, сынок», и вышел из квартиры.

***

Удар был совсем не сильный, но у Сёмы бешено забилось сердце и закружилась голова. Опустившись в кресло и закрыв глаза, он тяжело дышал, и с каждым выдохом становилось легче.

Когда Семён окончательно пришёл себя, в квартире было пусто. Привиделось что ли?

— Пап! — накинул куртку, сбежал, прыгая, как в детстве, через две ступеньки. Одинокая цепочка следов на свежевыпавшем снегу вела за северную стену дома. Следуя по ним, Сёма выбежал на пустырь и шагов через двадцать остановился: дальше простирался сплошной снежный ковёр.

Семён изумленно огляделся: отца на было. Поднял голову: сквозь низкие облака пробивался стареющий месяц. А где-то у горизонта мерцала звезда.

— Пап! — ответа не последовало. Но давно забытое чувство лёгкости свидетельствовало о том, что многое изменилось и… Нет одышки? После такого забега! Хотя раньше и спуститься по лестнице было тяжело. И правда — как легко дышится.

Ещё раз окинув взглядом пустырь и убедившись, что следов дальше нет, Семён Николаевич зашагал к дому, пытаясь осознать: что это было? Пока он понимал только одно: ему дана возможность многое исправить.

Вернувшись в квартиру, подошёл к столу. Листок, исписанный знакомым с детства почерком, убедительно доказывал, что встреча была наяву. Да, здесь адрес кладбища родного Н-ска. Сёма перевернул листок. До того, как глаза заполнили слёзы, успел прочитать только два слова, показавшиеся самыми понятными: остров Валаам.