Девица Ягода и чудище невиданное. Часть вторая

Мстилось мне странное. Чёрная и густая как кровь Змея, река, через которую шёл раскалённый, тонкий, едва видимый мост. Иногда из реки вырывались огненные бутоны, что стремительно раскрываясь, кого-то выхватывали с моста — кого, различить мне не удавалось. А то и чудища невиданные — куда там Горынычу! Схватив зубами жертву, они не отправляли её сразу в глотки, а подбрасывали, ловили, рвали и жрали живьём. Но мне не было страшно. Мне всё это казалось знакомым и... Привычным. Я хочу туда! Зачем? Чтоб меня тоже жрали? Нет. Не знаю, почему, но мне туда нужно! 

Голос. Неведомо чей, но он притягивает меня, шепчет что-то важное. Ближе, ещё ближе. Ну же...

— Помни, Ягода, лишь одной ногой!

 

Меня выкинуло из сна так быстро, будто кто-то поддал мне под зад. Пришла в себя лёжа на полу. Всё тело замёрзло и ныло, а пуще всего болело сзади, ровно туда и впрямь, кто-то приложился мощной дланью. Стараясь не обращать на сонный дурман и боль внимания, с трудом поднялась на окоченевшие ноги и горестно взглянула на дыру в кровле и стене, на обломки печи и на то, что теперь красовалось вместо неё. В доме кружились снежинки, но возле Змеиной головы они таяли. И только тут я поняла, что замёрзла вовсе не так сильно, как должно, при эдакой дырище в избе! От Горыныча шло такое же тепло, что и от печки! Как же это? Ведь тело его захолодало, я помню очень хорошо! Или он просто снова нагрелся? Коли так, то сие очень плохо. Для него, может, и хорошо, и для моей избушки, а вот охотники... Ежели Змея не занесёт снегом, то чёрная гора будет видна отовсюду и тогда...

 

Я опрометью выскочила на улицу. Чуть в стороне от моей баньки лежал совершенно белый холм. Замело... Выходит, у него горячая лишь голова? Лучше и не придумаешь! Хоть бы такая разница не значила, что Горыныч помирает... Или дело в том, что нынче у него одна головушка? Ой, как же он жить теперь будет? Шеи же пустые мешаться станут! Ладно, коли от объятий Неумолимой Мары избавится, то пущай сам и думает. А я, чем надо, подмогну. Но сей же час надобно что-то с домом сотворить и как-то укрыть Змея. Ведь первый же гость незваный спросит — откуда у меня новый холм насыпался? А уж ежели в дом пройдёт... Что ж делать? На глаза вдруг навернулись слёзы от бессилия, усталости, голода, боли во всем теле, жалости к умирающему зверю, к себе...

К себе? Это еще что такое? Да как я смела так распуститься? Моя собственная длань с силой опустилась на мою же щёку, выбивая дурость из враз поглупевшей головы. А потом ещё. И ещё. Новая боль, жгучая и бодрящая лучше ядрёного сбитня, вспыхнула на лице, вымывая из тела и души слабость и сомнения.

 

— Ништо, — одобрил невидимый домовой. — Оно на пользу. Давно бы эдак. Ещё б ухватом добавить по гузну.

Я не обратила на него внимания. Вытащила из корзинки Дубыни полть запечённой курицы, вгрызлась в неё, едва не подавившись холодным мясом, проглотила несколько кусков, почти не жуя, и запила молоком. Обтерев руки о тряпицу и чувствуя прилив сил, зашептала наговор, очерчивая горницу десницей по кругу. Воздух заколыхался и вместо обломков, дыры и Змея проступили очертания целой печки и горницы. Теплее от морока не стало, но сейчас меня заботило иное. С лёгкой грустью окинув взором целую, привычную горницу, направилась наружу. Здесь морок не действовал, дом выглядел, как есть — разломанным, с уходящей вглубь змеиной шеей. Я прикоснулась к ней — тёплая, но чем ближе к тулову, тем холоднее она была. У самых плеч начинался снежный покров. Немного подумав, я накинула морок на избу — стены и кровля казались цельными, а шеи будто не было. На «холм» наложила отвод — теперь на нём просто не задерживался взор. Занятно, раньше у меня не получалось несколько заклятий одновременно, да ещё таких обширных. А тут... И ведь я даже не сомневалась, что они продержатся столько, сколько мне нужно, а не развеются внезапно! Хм... Чудилось, что Горыныч мне придавал силы. Или беспокойство за него?

 

Три седмицы я жила в полуразрушенном доме — хорошо хоть слегами да сеном смогла закидать разлом. Тепло, конечно, уходило, но не всё. А само тепло давал Горыныч. И чем сильнее остывало его тело, тем сильнее грелась голова. В горнице я боле не ходила в верхней одежде, как поначалу, нужды не было. Иногда моя «печка» тяжело дышала и искрила. Для меня это был знак — нужна вода. Много. Я таскала вёдра десятками, и часами вливала воду за щёку Змию, с помощью крынки с выбитым для этого дном. Каждый раз ожидая, что вот сейчас-то он меня и спалит. Но вскоре искры прекращали вылетать из ноздрей Горыныча, дыхание успокаивалось, и на несколько дён я могла забыть о своём госте. Могла, не забывала. Занималась своими делами: хлопотала по дому, ходила к больным: людям и скотине, принимала роды, варила отвары, задавала сена лесовикам, и постоянно помнила о нём. И не только из-за страха, что без меня развеется морок. Змей стал ощущаться, как что-то родное, но давно позабытое. Примерно как... Мама? Горыныч вызывал похожие чувства. Почему? Не знаю. Но рядом с ним мне было покойно и легко.

А спустя три седмицы пришел Первуша, о котором уже совсем забылось.

 

Я только закончила мыть, вернее, сушить пол после поения Змия — всё кругом было залито, хоть вычёрпывай. Не успела подняться с колен, как распахнулась дверь, и в избу ворвался охотник.

— Ай, красна-девица хороша, хоть спереду, хоть сзаду! Душа радуется на тебя глядючи!

Я вскочила, стремительно обернувшись — Первуша, довольно улыбаясь из-под бороды, уложив меч на лавку у двери, скидывал полушубок.

— Ну, поди сюда, горлица, потешь добра молодца! Не надо пирогов, не надо медовухи, надо мне тела белого, стана тонкого...

Он неловко рванул на груди рубаху, словно задыхаясь, и я поняла, что Первуша пьян. И сдерживать себя не будет. 

— Что же ты встала, ровно берёзонька во поле, и не спешишь порадовать гостя? Князя радуешь, люди сказывали, да вон, какую печку он тебе отгрохал и за что, а мне остаточки добирать? Так давай сюда остаточки, я не гордый! После князя-то не побрезгую! Ну!

Он стоял в одних штанах, тяжело дыша, злой, страшный. Я замерла, не зная, что делать. Нельзя, чтобы он подошёл ближе к «печке» — границу морока преодолеет и увидит... С лавки блеснуло, я невольно взглянула и сразу поняла, что это. Меч-кладенец. Только им можно было снести головы Змею! Вот и сияет, чует близость той крови, что уже пробовал! Лишь бы Первуша не заметил...

— Уходи! — разлепила я сухие губы, сделав шаг в сторону от меча, следовательно, и от двери.

— Нет, милая, не для того я пришёл, чтоб уходить! — охотник подскочил ко мне и схватил за косу. — Давно хотел это сделать! Чисто золото! Прямо как то, что мне князь за добычу мою знатную отвалил! Жаль, остальная ушла! За целого зверя я бы себе град прикупил, а так, токмо село! И тебя в нём! Ты теперь моя!

Он повалил меня на пол, подбив под ноги, и навалился сверху, удерживая мои руки.

— Я живу в лесу! Не твоя! — прохрипела я, плетя тем временем заговор на сон.

— Не колдовать, тварь! — взревел Первуша, хватая меня за горло. — Жила бы и дальше в чаще со своей мамашей — ведьмой! Зачем сюда пришла, разум задурманила? Почему я об тебе думал, даже когда Змею клятому бошки сносил?

— Да потому что родичи они, дурень! А ты, недоколдун поганый, одну кровь чуешь! — раздался голос домового и тут... Пришёл огонь. Горел дом, горел слетевший с меня охотник, горела моя левая нога. Я корчилась, визжала и, уже теряя сознание, увидела раззявленную пасть Горыныча, втягивающую свой же огонь обратно. 

 

Мстилось мне странное. Чёрная и густая река, через которую шёл тонкий мост... 

Опять это видение. Только теперь я стою на том мосту левой ногой. Она всё ещё пылает и болит так, что хочется сигануть в жуткие воды. Как стрела по тетиве скользят мимо тени по тонкому мосту, их поглощают чудища и огненные бутоны. Но вот один бутон расцвёл невиданным цветком совсем рядом и облизал меня своими лепестками. Огонь погас. Боль моментально утихла, а по колено от ноги остались лишь белые кости. Цветок тронул мою щеку и распался сотнями искр. Нитевидный мост задрожал, расширился, уплотнился — словно приглашая пройтись. Не вдумываясь, ступила туда обеими ногами, и поняла: я дома. Мне можно по нему ходить, бегать, прыгать... Переводить через него других. Переводить?

«Проведи к реке, Проводница! Проведи...»

— Кто это?

«Змей Горыныч. Я умираю, Ягода. С одной головой мне не жить. Мне нужно... В Смородину».

— Но как мне тебя провести? — ничуть не удивилась я неведомому голосу внутри себя — ведь это же только сон.

«Потянись...»

Окинув взором чёрные с огненной искрой воды, я закрыла глаза и потянулась всем существом туда, к избушке, где ощущалась чёрная же громада, с такой же огненной искрой, будто Змей и река — суть целое. Коснулась чего-то родного, как... Река под моими ногами. И мягко повлекла за собой. Что-то мешалось, дёргалось, ровно назойливая собачонка, но затем рванулось следом за нами.

На краю берега медленно проявилась фигура Змея, с висящими как тряпки пустыми шеями. Он благодарно взглянул на меня тусклыми глазами, с трудом шагнул вперёд и мрачные воды Смородины поглотили огромную тушу без единого всплеска. На берегу осталась одна тень. Она металась, силясь подойти, напрасно биясь о невидимую стену. Я же ждала, не обращая внимания на мельтешение. И дождалась. Река взбурлила, вспучилась горбом и выпустила из своих тенёт совершенно целого и невредимого Змея. Он взмыл вверх, торжествующе взревел в три глотки и выпустил три огненных потока в мерцающие лиловым маревом небеса.

«Благодарю, сестра! Не задерживайся, покуда не вырастешь, в Нави! Увидимся в Яви!»

Горыныч исчез. Но тень не исчезла. А я вдруг поняла, что это такое! То душа Первуши! И она хотела пройти через мост... Калинов мост, теперь я это ведала. И ежели душа его не перейдёт, то скитаться и страдать ей вечно. Заслужил ли охотник на нечисть такое? Нынче мне чётко виделось, что убивец он и не только пакостной нечисти. На его счету даже домовые! А Горыныч? Да и не только нечисть! Были и погубленные девки и их заступники. Знахари. Ведающие. Список длинен, и меня едва не добавили туда. Но я — не он. И мне знакомо милосердие. Пусть это лишь сон. Пусть. Но так надо.

Не убирая левой ноги с моста, я протянула руку в сторону беспокойной тени. Та моментально оказалась рядом, не заметив препятствия, что мешало ранее, и мы двинулись вперёд. Я шла, словно по утоптанной тропинке. Казавшийся раскалённым мост приятно грел ступню, огненные бутоны и чудища сопровождали нас, весело выныривая с обеих сторон, обдавая ласковыми брызгами. Впрочем, тень эти брызги видимо, жгли — она корчилась, но не отставала.

Вот и противоположный берег. Сойдя с моста, я обернулась — тень пропала. Присмотреться мешало марево — то же марево сейчас скрывало мою левую ногу, лишь по стуку можно было догадаться, что там не обычная стопа. Но раз это сон — чего переживать? Мне хотелось пойти дальше, но дышать становилось всё тяжелее, а воздух гуще. Несмотря на это, уходить не хотелось.

 

— Вставай ужо, дурёха, смертушку свою проспишь! Разлеглась тут, безпелюха, а дела сами себя не сделают! Баня с печкой не топлены, снедать не приготовлено! Вставай!

Я лежала на лавке в своей родной избушке. Той, где когда-то родилась. Где у меня когда-то была мама. Куда я столько времени не могла найти дороги. Где не было белой печи, а лишь чёрная, но где было моё счастье.

Осторожно сев, я с непривычно громким стуком опустила ноги на пол. Ноги как ноги. При взгляде на левую, в глазах слегка мутилось, но то я ещё со сна не проморгалась. И почему я ничуть не удивлена тому, что вновь оказалась в отчем доме? Как же тут холодно... Остро захотелось лишь одного — увидеть маму. Хоть ненадолго...

— Помоги мне, Матушка Макошь! Приди!

В дверном проёме соткалась женская фигура.

— Ну, здравствуй, дочь моя! Что ж ты меня раньше не позвала? Я так долго ждала...

— Матушка... Макошь?