Девица Ягода и чудище невиданное. Часть первая

Я с радостью смотрела на лосей у кормушек. Целое лето косила им траву да сено стоговала. Всё для зверя лесного,  дабы зиму суровую пережил. Нынче же я наслаждалась мигом покоя, любуясь зверьми, своим домиком у края леса, первыми снежинками... Ой! Уже? Так рано? Стало быть, зима пришла... 

Что ж, ведунье и зимой работа всегда найдется: то лихоманка кого одолеет, то молоко у коровы пропадёт, а то баечник кошмарами замучает. С домашними духами и добром сладить можно, я ж не охотник на нечисть — Первуша, дабы мечом, чуть что, рубить.

«Али гнушаешься мной, Ягодка? Имя-то подходящее, да токмо скоро в сушёную ягоду превратишься! Ты же уже перестарок! Семнадцать лет! Но хороша ведьма, хороша. Я спать не могу, все помыслы о тебе. Заколдовала? Гляди, силой заберу!»

Заберёт он... Всех девок в округе перепортил, лишь до меня не добрался. Тьфу, и вспомнился же не ко времени! Не люб мне, а прилип что репей. К тому же дурной он, лютый, того и гляди, заместо нечисти людей бить почнёт.

Моя мама не вернулась с болот пять лет назад, и я, пригласив с собой домового, перебралась из родной избушки в чаще леса сюда, в пустующий дом, поближе к людям. Многажды после искала я путь домой, да видно, не судьба. А как повадился ко мне Первуша, стала искать пуще прежнего.

К вечеру снег усилился и уже покрывал всё окрест ровным полотном. Виднелись только следы, ведущие к моему крыльцу — то я возвращалась опосля тяжёлого окота овцы старосты Дубыни. В избе меня встретило тепло. Печку мою складывали по велению князя, никто из тутошних не топит по-белому. Умельцы печники аж в граде живут, абы кому такие печи не кладут. А я княгинюшке помогла от тяжёлого бремени разрешиться, и её саму и дитя спасти посчастливилось — с помощью Матушки Макоши, не иначе. Вот князь на радостях и вопросил, в чём нужду имею. Сколько слухов ходило из-за той печки, тьфу, стыдобища... 

Я поставила на лавку корзинку с гостинцами от жены Дубыни и улыбнулась воспоминаниям: овцы, княгини... Все страдают одинаково. Протянув озябшую руку к тёплому боку печки, я замерла. Воздух вдруг стал тяжёлым и горячим, послышался протяжный вой и суматошные хлопающие звуки, стены и пол задрожали. В ужасе я метнулась в красный угол, упала на колени и обхватила голову руками. Вовремя. Раздался жуткий грохот, будто княжий замок обрушился с небес, дом заходил ходуном, часть потолка и печка разлетелись на куски. Меня швырнуло на середину горницы, и от удара об пол из меня вышибло дух.

Пришла в себя от того, что кто-то дёргал меня за волосы.

— Вставай ужо, дурёха, смертушку свою проспишь! Разлеглась, безпелюха, отдыхает, а животина дохнет!

С трудом открыв глаза и так ничего толком не увидев, из-за заполонивших воздух пыли, пепла и дыма, попыталась сесть среди кучи обломков.

— Охти, беда-то какая, где же мне, горемычному, жить таперича? — запричитал всё тот же голосок, и я, даже не глядя, сообразила, кто это — домовой. До сих он со мной почти и не разговаривал, так, молча помогал по дому, а бывалыча и волосы путал, ежели что не по его делала. Злился, что из отчего дому ушли. А теперь вот, вылез из-за печки... Меня как обожгло — печка! Князев подарок! Она же...

Выдохнув, я с трудом встала на трясущиеся ноги. Печи, как и части кровли, не было. На столе съёжился и без того крохотный старичок в длинной рубахе, дёргая за косматые волосы теперь уже себя. Как он давеча радовался за новую печь заселяясь! Второго такого жилья у него уже не будет. А вместо его жилья... Я протёрла глаза, не в силах постичь, что же такое передо мной. 

Среди обломков печки возвышалось нечто большое — чуть ли не вполовину горницы, чёрное, хрипящее и пышущее жаром.

— Спасай животину, чего уставилась? Не видишь — задыхнётся чичас! — топнул по столу домовой.

— Кто это, дедушка? — прошептала я. 

И тут наверху этой громадины открылся большущий глаз. Жёлтый, перечёркнутый поперёк узким как меч, зрачком, глаз.

— Змей, кто же ишшо! Что за глупая девка в хозяйки мне досталась? Вызволяй ужо!

— З-з... Змей?!

— Да из Горынычей, дурья твоя башка!

Уже не зная, чему дивиться больше: разбитому дому, голове Горыныча в моей горнице или домовому, я, щурясь, двинулась вперёд. Шкура Змея чёрная, исходящая жаром, ввысь стремятся то ли шипы, то ли рога, а вот морда... Где нос, пасть? Непонятно. Лучина не погасла, да еще и месяц светит в пробоину, видно, что днём. И тут я поняла, где нос! Змей, падая с высоты, воткнулся мордой в пол! Там, в подполе, у меня сухой песок, в котором я храню репу, и в этот песок его пасть погрузилась полностью, как и правая ноздря, а левая наполовину. И медленно погружалась дальше. Ещё немного и дышать ему будет нечем! Вот о чём говорил домовой! Мгновенно забыв обо всём, подскочила к Горынычу. Его глаз к тому времени закрылся. Надо поспешать! 

Осторожно потрогала морду — а ну как обожжёт? А то и сожжёт? Или рванётся и раздавит что мошку? Но Змей был недвижимый, тёплый и, кажется, спал. Или умирал? Собралась с силами и толкнула его. Ровно толкнула скалу. Можно даже не тщиться — мне никогда не вызволить его!

— Дедушка! Помоги! Поколдуй! Или помощь призови! Может, банник с банной матушкой, или...

— И думать не моги! Трогать нам его возбраняется! Сгорим, аки щепа! Сама думу думай, как Горыныча спасать! — мрачно произнёс домовой, и исчез в красном углу, за полотном с Матушкой Макошью.

— Горыныч... Так у него же три головы должно быть! — спохватилась я. — Может, ему хватит воздуху от тех голов, а как отлежится, так сам и вылезет?

Я выскочила наружу и застыла. Неподалёку от крыльца, размером, наверно, в пятнадцать моих избушек, покатым холмом лежало тулово — так далеко от находившейся в моей горнице башки, что мне привиделось, будто они отделены друг от друга. Бессильно раскинутые в стороны широкие крылья. Длинный, усаженный зубцами хвост терялся где-то вдали. Ни одной головы окрест я не заметила. «Мой» Змей — одноголовый? Боязливо подошла к тому месту, откуда должна расти шея, и с размаху споткнулась о какое-то бревно, едва не упав. Несколько мгновений смотрела на «бревно», пока не осознала, что же такое я вижу. Шея! Длинная, толстая у основания и тонкая, едва не исчезающая к концу, где должна крепиться голова, шея! Но вот головы там и не было! Шея оканчивалась ровным опалённым срезом. Растерянно всмотрелась в основание шеи и заметила ещё одну. И ещё. Средняя змеилась у моих ног и утыкалась в разлом избы, значит, та самая, что сейчас у меня в «гостях». Третья виднелась плохо, и я, помедлив, перешагнула через остальные, подходя к ней. Головы и там не наблюдалось, лишь ровный срез. Но без ожога! Рана выглядела свежей, из неё текла жидкость, даже при лунно-снежном освещении не похожая на кровь. Макошь Великая, да ведь Горыныч сей же час либо истечёт кровью, либо задохнётся! Что же делать?! Куда кидаться?

Кинулась в избу, за огнём. Сам Змей, поди, не успел рану опалить — упал, бедный. Не помер бы, пока я бегаю... Как хорошо, что заговорённая лучина не погасла, сейчас мне быстро огонь не зажечь. Вот маме и кресало бы не понадобилось — она одним взглядом огонь зажигала. Я так не умею, и научусь ли когда? Покуда носилась туда — сюда, снег повалил стеной, и я не сразу нашла огромную тушу.

Кровь лилась уже струёй. И теперь, при свете лучины, несмотря на снегопад, я видела, какая она тёмная, густая, с незнакомым запахом. Нежить? Не похоже — Змей был тёплый. Впрочем, уже нет. Шкура его похолодела и снежинки на ней боле не таяли, а покрывали тонким слоем. Дольше тянуть нельзя. 

Не колеблясь, я ткнула горящим концом лучины в кровоточащий срез. Вспыхнуло так, как не вспыхивают самые сухие опилки или ветошь. Обрубок ярко заполыхал, но не только он. Огонь ручейком сбежал с раны и понёсся по желобку, проделанному текущей кровью. Вмиг добрался до собравшейся лужи и весело там заплясал.

С руганью я опять помчалась в сторону дома, схватила в сенях ведро и прибежала обратно. Огонь за это время нисколько не приугас, но хотя бы не расползался дальше. Ведь с одной стороны лес, с другой село... Зачерпнула ведром снега и вытряхнула в середину лужи. Пламя дрогнуло, зашипело и, разбрызгивая вокруг себя сияющие капли, разгорелось еще сильнее.

— Макошь, помоги! — взмолилась я, и по наитию зачерпнула в том же самом месте, уже не снега, а мокрой, подмёрзшей, но ещё мягкой земли и швырнула её в пламя. Зашипело еще громче, но в том месте, куда упала земля, огонь погас. Торопливо набирая грязи со снегом и забрасывая огненную лужу, дорожку и уже воняющий палёным мясом обрубок шеи, я сумела всё же погасить этот небольшой, но пугающий пожар. 

По телу Горыныча прошла долгая судорога и я, стукнув себя кулаком по лбу, опять понеслась к дому. Кровь ему затворила, а с дыханием что там делается? Лишних-то голов нет. А ту, что имеется, мне с места не стронуть. И на помощь никого не позовёшь — добьют, как есть добьют Змеище.

Затаив дыхание, так и рвущееся наружу от суеты, подошла к гостюшке. Ноздря уже почти полностью погрузилась в песок. Дыхание зверя со свистом и песком вырывалось наружу, но это было ненадолго. Еще чуть-чуть и...

В отчаянии я упала на колени перед жуткой мордой, погрузила руки в горячий песок и принялась разгребать его, расшвыривая в разные стороны. Он ссыпался обратно, но постепенно мне удалось немного углубить ямку под ноздрёй. Дальше я продолжила работать с помощью многострадального ведра. Вокруг меня уже лежали холмики из этого окаянного песка — откуда его столько? И валялась репа, почему-то печёная — у меня даже заурчало в животе от запаха. Но вот ноздря была освобождена. С облегчением было, выдохнув, я заметила, что морда продолжает погружаться. Да что же это такое?!

— Сил моих боле нет! Чтоб тебя приподняло и прихлопнуло! Чтоб тебе, гаду ползучему... Э, летучему, три на десять годов бабы своей змеиной не видать! Чтоб...

Башка Горыныча дрогнула. Вновь раскрылся и уставился на меня глазище. Едва шелохнувшись, Змий высвободил одну ноздрю и немного пасть, глухо зарычав. В яму потекло пламя. На всякий случай отбежала к двери, хватит с меня ужо! Между тем, огонь исчез. А песок... Превратился во что-то твёрдое, гладкое, похожее на лёд. Или на стекло, из которого сделаны заморские чаши княгини. Жёлтый глаз закрылся, Горынычева голова вновь поникла, уткнувшись в прочную, не дрогнувшую под её весом, твердь.

Глядя на это, я поняла, что больше не могу. Силы меня оставили в тот же миг и я осела там же, где стояла.