Бзик

Вдоль улиц, заляпанных предновогодней мишурой, дул пронзительный ветер; человек шел ему навстречу, нес над стылым асфальтом горячую, болезненную, гриппозную голову, и в краешке его сознания, в самом дальнем уголке мозга висело видение другого человека — распластанного на кровати с перехваченной кровавой чертой глоткой.

«Господи, да не мог же я! Не делал я такого!» — крутилось в его голове.

«Было, было! — отзывался дальний закуток подсознания. — Ты прирезал его, полоснул ножом по горлу! Погляди, нет ли у тебя крови на рукавах и на полах пальто?» — человек остановился посреди улицы и принялся осматривать свою одежду, нагибаясь и выкручивая туловище спиралью.

«На тебя смотрят! — пробурчало его рациональное, трезвое "я". — В психушку заберут!» — и человек вновь метнулся навстречу пронзительному ветру; голова летела на плечах вспыхнувшим метеоритом и ноги отмеряли шаги по исхоженному маршруту, пока он не уткнулся во вздымающийся дорическими колоннами портал с монументальными буквами поверх дверного портика: «БИБЛИОТЕКА». Вздохнул, ухватился за бронзовую ручку, потянул, вошел. Поднялся в читальный зал. Вот они — тяжеленькие, плотные томики с пожелтевшими листами, с твердыми, словно минерализовавшимися корочками. 

Развернул общую тетрадь, на первой странице которой было выведено: «Троянская война: народы и люди». Чтобы сосредоточиться, прочитал первые строки:

«Считается, что Шлиман открыл Трою, но это спорный вопрос. Шлиман просто раскопал какой-то древний город, который, по представлениям того времени, находился там, где должна располагаться Троя.

Но в "Илиаде" говорится об осаде греками не одного, а трех городов — собственно Трои, Илиона и Пергама. Причем Пергам — это сохранившийся до наших дней город, его нетрудно найти на карте», — он улыбнулся этим строкам и припал к столу: надо читать и писать, писать и читать. Однако мысли путались и исчезали; думать было физически больно. 

«Это современная Бергама, город в 30 километрах от побережья Эгейского моря, — мучительным усилием воли вывел он и, передохнув, добавил: — Слишком далеко, чтобы сражение перетекало от стен крепости к кораблям. И в 130 километрах от того места, где Шлиман вел свои раскопки — также далековато, чтобы Гомер мог эти города перепутать...

Так, значит, в "Илиаде" описаны осады трех разных городов? Разными народами? Ведь у Гомера говорится и о данайцах, и об ахеях, и эллинах? Оттого и неразбериха?»

Он сам не знал, зачем ему, инженеру, конструктору прессового оборудования, нужна эта тема — доисторическая Троя, герои трехтысячелетней давности, боги и полубоги, их подвиги и скабрезные похождения. Зачем он растрачивает часы своей жизни в читальном зале, переписывая в тетрадку все, что ему удастся найти на книжных полках о Троянской войне? Кому и когда это пригодится?

Но эта писанина приносила ему отдохновение. Помогала забыть все то, что его окружало: производственную рутину, беспросветность существования в заводской общаге, постоянное безденежье и недоступность того блистательного, ослепительного мира, который лился с экранов телевизоров, страниц популярных сайтов, с неонового развала центральных улиц большого города, куда он сбегал из заводского общежития, в котором жил, на выходные. И он писал и писал, преодолевая нарастающую головную боль, простудный озноб, наждачное першение в воспаленном горле. 

Интересно, а как болит горло, если его перерезать? — и снова в далеком уголке сознания возникло маленькое, отчетливое, как в перевернутом бинокле, видение человека, безвольно раскинувшегося на кровати, и это видение с тяжелым, перемалывающим мозг гулом стало расти, приближаться; он вдруг увидел, что глотка этого человека перечеркнута чуть пониже кадыка глубоким разрезом; увидел хлынувшую кровь, узкий задранный подбородок, беззвучно открывающийся рот и бессмысленно шарящие по одеялу пальцы. Разглядел сползающую с хрящеватой горловой трубки кожу и безумно распахнутые глаза, затягивающиеся белесой плёнкой, как у дохлой курицы на прилавке магазина.

«Боже! Не выдумал же я это! Значит, видел! Я это сделал! — судорожно оглядел пространство читального зала; вскочил, стал собирать раскиданные по столу томики. — Надо успеть сдать книги до того, как меня арестуют! Если они уже не ждут меня у конторки библиотекарши!»

Но его никто не ждал ни у конторки, ни в раздевалке. Торопливо оделся и выскочил на улицу. Бежал опять по пронизанному ветром городу, пока не забился, подобно затравленному зверьку, в убогое кафе на краю города.

Здесь было тепло. Здесь было дешево. Он взял осклизлые пельмени и стакан еле теплого чая. «Благодать-то какая! — бурчал его организм, пока он давился этой едой. — Так на чем остановились?» — он разложил на заляпанном чем-то липким столе свою толстую тетрадь. «Ах, да! Это не один город, а три разных на пути некой орды, которая пришла под стены Трои, получила отлуп, двинулась дальше, у Илиона опять была разгромлена, метнулась к Пергаму и, наконец-то, обманом, используя деревянного коня, захватила и разграбила этот богатый и сытый город. 

Расцвет Пергама относится к VIII-VII до нашей эры. Гомер жил как раз в это время, знал всю подноготную погрома этого мегаполиса; поэтому-то и положил в основу своего сказания. А осаду Трои с Илионом — вехи славного, героического прошлого — приплел, чтобы насытить драматизмом, событийным антуражем бытовуху Ахилла с Агамемноном; превратить историю побоищ и мародерства в нечто величественное и назидательное, обращенное в прошлое и будущее!

Осталось сообразить, где была настоящая Троя, и где — Илион...

Известное правило топонимики гласит, что там, где в начале слов встречаются буквосочетания "тр-", "бр-", "др-", надо искать кельтский след. Но кельты пришли в Малую Азию гораздо позже, где-то в середине I тысячелетия до нашей эры.

А где, собственно, еще они могли наследить своим "тр-"?» — он не заметил, как к его столу подошла уборщица и принялась размазывать сальную грязь по столешнице столь же грязной тряпкой.

— Ходют тут, ходют всякие, — финальным движением она едва не смахнула его тетрадь на пол. — Дома, что ли, не кормят? — пьяненькая по случаю Нового года служительница общепита напрашивалась на скандал. 

— Сейчас уйду, — не хватало ему еще ссоры с склочной бабёнкой. Вышел; на остановке сел в автобус, поехал в центр: там тепло и безопасно.

Пристроился у окна и смотрел, как мимо проплывают фасады панелек и унылые витрины окраинных магазинов. Стрижка наверняка уже нашли. Дверь осталась незапертой, кто ни сунется в комнату — тот лежит на первом плане с перерезанной глоткой.

Так всё-таки! Было или не было?

... В тот день он проснулся очень рано, часов в шесть, в нетерпении ехать в город и припасть в читальном зале к заветным томикам Зелинского, Клейна, Любкера. Накануне вечером ездил в библиотеку «на разведку» — отыскивал новые, не читанные им еще книжки о Троянской войне. Нашел пару экземпляров. Счастливый, вернулся на электричке в заводской поселок. Быстрым шагом дошел до общежития, весело поздоровался с тетей Галей на вахте, поднялся на третий этаж, толкнул дверь в свою комнату.

— А, Женёк, что-то ты сегодня рано! — навстречу ему лыбилась маслянистая от выпитой водки рожа Кольки Стрижадова — его соседа по комнате. Остальные даже не повернули головы. Колька набулькал лифтинчик, протянул Евгению, дурашливо прогорланил:

— Женя, хрястнешь за компанию?

— Ребят! Спасиб от глубины души! Мне нельзя, надо еще к одному человечку забежать! — он терпеть не мог водки, а тем более нудных посиделок до блевотины и полного одурения, в завершении которых до него неизменно начинали докапываться: 

— А ты что? 

— Ты, слышь, я не пойму... У тебя баба есть?

— Нет, ты что, в рог не получал? — бежал по коридору, лишь бы не видеть багровые, одрябшие от алкоголя рожи общежитских корефанов.

Выскочил на улицу; бродил до часа ночи вокруг общежития, с ненавистью вскидывая глаза на светящееся окно его комнаты: когда же они упьются вусмерть? Окончательно простудился. Полвторого осмелился вернуться к себе; не зажигая свет, на ощупь убедился, что его постель не облёвана, не обоссана; упал на кровать.

Спал плохо; томился от нетерпения добраться до библиотечных томиков. Устав ворочаться, встал. Ранний подъем, ко всему прочему, позволял избежать объяснений во Стрижком:

— Что, Жека, опять в город? И что ты там забыл? Небось, в библиотеку? И охота тебе тащиться? Сидел бы дома, выпил с нами. Вот ты пишешь себе, пишешь. А что пишешь? Зачем? Вот объясни! -— и как объяснить изнывающему с похмелья мозгляку, зачем он пишет книгу о Троянской войне, если Женька себе сам не может этого объяснить? Ведь у его тетрадки нет никаких шансов превратиться когда-либо в книгу; она так и останется стопкой грязных бумажек на полке в казенному шкафу заводского общежития!

Иногда Женька представлял себе своего оппонента — лысоватого, одуловатого издательского дядю. Как тот брезгливо, одним ногтем, пинает по столу его рукопись::

— Ну что ж... Неплохо, неплохо! Но для первого раза — только за свой счет! И в электронной форме, пожалуйста! — и как пробить этого монстра? Какое открытие совершить, какую сенсацию вывалить на замусоренный рукописями стол, чтобы в его рыбьих глазах зажглась хоть искорка интереса?

Открытие? Но он ведь сделал самое настоящее открытие! Угадал, что Троя, Илион и Пергам — это не один, а три разных города, поочередно осажденных греками! Осталось как-то аргументировать эту идею.

Женя вышел за две остановки до центра и побрел по шоколадной от грязного снега улице в направлении нарастающего рекламного сияния.

«Так что значит слово "Троя"? "Втроем"? "Натрое"? Где на карте можно найти топоним с корнем "три"? Триполье? А что? Когда-то там, в междуречье Днепра и Днестра, существовала великая цивилизация, самая продвинутая из всех в Европе! С крепостями, большими двухэтажными домами, развитым земледелием! Чем не Троя?
Триполье — это, конечно, современное название, но вдруг в нем — отголосок древнего наименования приамова городища? Искаженное временем Трояполь, Трояполис, в переводе — "город Троя"!

И армада Агамемнона прибыла не по морю, а по реке — по Днепру — по пути "из варяг в греки"! Все сходится! В греческих мифах полно упоминаний о далекой северной прародине — о стране, где полгода не заходит солнце и на земле месяцами лежит снег!

Что самое интересное, палеогенетический анализ показал, что носители Трипольской культуры пришли на берега Днестра и Днепра откуда-то с крайнего запада Европы. Не отсюда ли кельтское "тр-" в названии города?

А куда мог целых 10 лет возвращаться Одиссей? От Трои-Пергама до Итаки по самой длинной кривой тысяча километров — максимум месяц пути на весельных униремах с учетом всех штормов, штилей и прочих пертурбаций! А вот если он плыл на свою полярную родину вокруг всей Европы — Сицилии с ее циклопами, через Гибралтар — Геркулесовы столпы, мимо страны волшебницы Кирки в далеком норвежском (сейчас) Киркинесе...

Что, если данайцы — это даны, предки современных датчан? А среди других племен были и славяне?

Все сходится! Приход под стены Троеполиса завоевателей с севера объясняет загадку исчезновения Трипольской цивилизации. А пришельцы, расселившись по плодородной стране, приумножились, и отправились в новый поход — на Илион. А затем хлынули в Малую Азию, взяли Пергам! Осталось разобраться, где находится Илион», — ветер стих, и Женя брёл по озаренной предновогодними огнями центральной улице уже не спеша, свесив устало голову и шепча себе под нос. — Что-то не помнится ни одного схожего названия на современной карте. А что, если Гомер использовал в качестве первоисточников египетские папирусы? Ведь в иероглифическом письме нет гласных! И Илион тогда вполне может произноситься как «Элион»! Город, в котором жила не прекрасная Елена, а не менее прекрасная Элина! Праматерь эллинов! И город ее имени — Элион — дал название стране — Элладе?

Кстати, в одном из библиотечных томиков есть интересная догадка: Эсхиловская трагедия «Семеро против Фив» — лишь иная версия «Илиады». И тогда «стовратые Фивы» и есть Элион-Илион? — Евгений остановился: «Надо вернуться в библиотеку. Найти этот томик, чтобы сделать на него ссылку. Это очень важно!» — но сколько времени-то? Библиотекарши взбесятся, если заставить их под Новый год таскать из хранилищ нужные ему пыльные томики. 

Отложить на послепраздники? Но будут ли они у него? Ведь уже завтра ему сидеть в СИЗО, без надежды выйти на волю ближайшие 10-15 лет! 

А как же открытие, которое он только что сделал? Необходимость донести людям истину о Троянской войне, о том, кто были ее герои?

Вот это реально засада! Получить откровение и тут же лишиться возможности рассказать о нем человечеству! Когда тебя просто разрывает то, о чем ты только что допер своим собственным умом! — ничего не видя перед собой, Женя сделал несколько шагов, споткнулся о какие-то ступени, едва не упал, услышал над головой женский смех. Поднял голову, сообразил, что стоит перед входом главной городской гостиницы; мягкий свет льётся через широкие, во всю стену, окна, и на него с верхних ступеней смотрят девушки — красивые, с непокрытыми головами, в коротких шубках.

«Ничего себе работёнка! — скользнуло в пылающем от температуры черепе. — В такую погоду ждать клиентов!» — он поднялся еще на пару ступенек, и девушки перестали смеяться. Теперь они смотрели на него настороженно, с опаской.

«Черт, они же меня за маньяка принимают! Чикотилу! Джека-потрошителя! А я же и есть потрошитель! Только сегодня утром зарезал человека!» — Женька испугался: сейчас они начнут кричать; его сразу же арестуют; он не успеет сказать людям о своем открытии. Круто повернулся, почти бегом устремился в темнеющее нутро города. А в голове стучало: «Женька, Женька! Какой же ты лоскутишка! Это же твоя последняя ночь на свободе. Был бы человеком — провел эту ночь в жарких объятиях, в упоении обладания телом другого человека! У тебя же есть деньги! Немного, но должно хватить, чтобы снять одну из них!» — он затормозил, сделал несколько шагов назад, но гостиницы уже не было видно за косо летящими крупными хлопьями. Моментально остыл, закашлялся, вспомнил, что через полчаса в заводской посёлок отходит последняя электричка, испугался, что не успеет, побежал на вокзал.

«Что ж, судьба! Не суждено тебе, Женёк, стать Сезаром де Базаном. Обычный, жалкий говнюк, убивший сонного соседа по общежитию...»

«Да нет, ничего такого не было! — опять взбунтовалось его трезвое, здравомыслящее "я". — Ну, вспомни, вспомни, что случилось утром, ты же так и не вспомнил толком!»

Итак, в то утро он встал очень рано. Беззвучно, чтобы не разбудить Стрижка, оделся и подумал, что на дорожку надо бы перекусить. В тумбочке у него оставалось пол каталки колбасы — дорогой, сырокопченой, привезенной из дому, когда ездил к родителям на позапрошлой неделе. Он ел ее по утрам, когда Стрижок убегал на работу. Не то, чтобы ему было жалко, но он просто не умел, стеснялся угощать, и поэтому прятал эту колбасу, заворачивал в полотенце, заталкивал в вязанную шапочку.

Стрижок спал мертвецким сном, раззявив багровый с перепоя рот и сопя в две ноздри. Женька беззвучно открыл тумбочку и развернул каталку. Взял со стола ножик и отрезал себе ломоть. 

Глаза у Стрижадова распахнулись, как две форточки.

— Здорово! — оживлённо, словно и не спал, буркнул он. — Опять в город? Бестолковый ты мужик, Женёк! И что ты туда ездишь? Мулаточку, что ли, там себе приглядел? — Стрижку было муторно с похмелюги и тянуло поговорить.

— Тебя познакомить? — попытался отшутиться Женя.

— Да брось ты! Вон какой жеребец вымахал, а все стоялый! Тебе бы бабу, кобылицу! Чтоб разложить на койке, а она побрыкалась, а ты ее по самые помидоры! — от охвативших его видений Стрижков поперхнулся соплями, проглотил и продолжал слюняво бормотать: — Ты б у себя в отделе закадрил какую-нибудь. Они, которые стулья просиживают, задастые да сисястые! — Женю едва не вырвало. Он пальцами достал изо рта непрожеванный кусок колбасы и, не выпуская ножик из руки, наклонился к мусорному ведру. — А хочешь, я тебя с Клавкой с сортировочного участка познакомлю? Бабец — высший класс! — Женя вдруг сообразил, что ничего не видит, голова словно плывет в теплом киселе, и розовое марево заслонило и убожество общежитской комнаты, и токующего на койке Стрижка. — Ты, главное, не бойся! — продолжал взахлёб Колька. — Она всем даёт! Только заведи в подсобку, сама на верстак завалится! Ты ее раскладываешь, а она вся, как рыбка на крючке, трепещет! — Женька хотел сказать что-нибудь матерное, залихватское, лишь бы Стрижок отстал, но вдруг представил эту Клавку с сортировочного голой, лежащей перед ним на верстаке, развалив толстые белые ляжки и мелко тряся едва выступающей над слоем подкожного сала грудью. 

Розовый кисель с оглушающим гулом хлынул в мозг. Женька подался вперед, больно ударился ногой о тумбочку, потом завертелся, метнулся куда-то, услышал, как за спиной вскрикнул Колька и хлопнула дверь.

Очнулся только по дороге на станцию. В голове мелькнуло: «Что же со мной было?» Увидел, что все еще сжимает в руке нож. Уже в электричке подумал: «Уж не убил ли я его?» — и эта несуразная мысль больше не отпускала его, крутилась в черепе, то заполняя кошмарными видениями, то ускользая в дальний уголок сознания, оставаясь там до того момента, когда усталый мозг опять не сможет оказать сопротивления наваливающимся наваждениям.

Он успел на последнюю электричку. В промёрзшем вагоне съёжился на жестком сиденье. Подумал: «Интересно, будут бить при задержании?»

А что ему могут предъявить? Отпечатки пальцев на рукоятке ножа? Нож он выкинул на ходу из тамбура электрички, еще когда ехал утром в город. Фиг найдут!

Уехал рано, все спали. Потом кто угодно мог зайти в комнату и зарезать Стрижка. Двери в общаге никто не запирает.

«Дурень ты, дурень! — вспрянуло его психозное "я": — Ты же шлюху за свои деньги снять не можешь! Где уж тебе водить за нос следака! Иди уж, садись! Может, хотя там тебя научат, как надо бодаться за свою жизнь!»

Общагу было видно еще с перрона: окна полыхали самодельной иллюминацией, стены трескались от громыхания музыки. Народ провожал Старый и встречал Новый год. Женька вдохнул морозный воздух и пошел по протоптанной дорожке от станции к поселку. Куда ему бежать? Домой, в маленький уютный городок, где бабушка печет по праздникам духовитые пироги с капустой? Чтобы его брали на глазах у родителей?

В вестибюле общежития было пусто и тихо. «Наверное, засада в комнате», — подумал он и поднялся на свой этаж. Толкнул дверь, вошел, не зажигая света. Никто на него не бросился. Колька Стрижок был жив, здоров и мертвецки пьян.

Стараясь не шуметь, Женя снял пальто, повесил в шкаф. Скрипнула дверь, Стрижадов моментально проснулся:

— А, Женек! Ты что-то сегодня поздно. Оприходовал, что ли, свою мулаточку? Ты чего утром-то убежал? Оставался бы, выпил с нами! А мы тут твою колбасу на закусь схарчили! — Женя подумал, что еще не поздно зарезать Стрижка, и внезапно вымолвил:

— Слушай, Коль, помоги деньгами. Я книгу написал, напечатать хочу, а издательство предоплату требует.

— Книгу? — буркнул Стрижок. — Охота тебе! — он повозился на кровати и достал из-под матраса полиэтиленовый пакет, набитый мятыми купюрами. — На! Этого хватит? Мне деньги нах не нужны. Все равно пропью, — Женька взял пакет неверными руками и проглотил воздух. Все вдруг стало до обидного легким и реальным — и издание книги, и аргументация несуразной, выстраданной в простудной горячке гипотезы о Трое в Триполье, и оставался только один холодящий вопрос: «Нужно ли теперь все это? Как там поётся? "Когда открыты все пути, куда идти?" — Бери, не менжуйся! — бубнил Стрижок. — Не ссы, всё получится! На квартиру начинал копить, — пояснил Колька. — Только нах мне квартира? Я же один не смогу — сопьюсь или повешусь. Лучше уж тут, в общаге, свой срок доканаю! Выпей со мной, Женёк! — Коля достал из-под кровати недопитую бутылку водки и разлил по стаканчикам. Из холла, из включенного телевизора, донесся бой курантов. — Ну, давай! С Новым годом, с новым счастьем!»