В этом голосовании нельзя отменить свой голос или переголосовать.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
1. Последние транки и Грыжа
МИКРОФЛОРА (к номеру 3)
По извилистой яснополянской дороге шагали два бородатых старика и о чём-то спорили. Вернее, спорил один, одетый в холщовую рубаху и крестьянские порты. Второй вынужденно молчал, время от времени вскидываясь протестующе и тут же снова угасая покорно. Вечерело, и на темнеющем небе всходил снежно-белый месяц.
— Вы, батенька, впариваете мне какую-то дичь! — досадливо говорил Лев Николаевич, раздражённо вышагивая рядом с Мечниковым. Тот, как уже упоминалось, особого интереса к беседе не выказывал и на графские выпады отвечал разве лишь упрямым выпячиванием губ да протестными вскидываниями кудлатой головы.
— Нет, ну право слово, — продолжал кипятиться Толстой. — Вот скажите-ка ещё раз, голубчик: что будет, если вырезать у человека прямую кишку?
Дорога сделала очередной извив, и собеседники остановились передохнуть.
— Люди станут жить долго и счастливо, и будут больше размышлять о смысле жизни, — нехотя проговорил Мечников, ковыряя землю носком ботинка.
— Да как же будут, когда именно не будут! — всплеснул руками граф. — Ведь жили миллиарды людей до этого с прямой кишкой, и тут нате вам — хрясь, и вырезать!
Лев Николаевич сделал неуклюжее движение пальцами, изобразив подобие ножниц и показывая, что вот только что был человек с прямой кишкой, а потом — хоба! — и он уже без прямой кишки, как дурак.
— Наука развивается, и вам её не остановить, сколь бы вы ни пытались, — сказал Мечников и быстро глянул на оппонента.
— Моё дело предупредить, — насупился Толстой. — После пеняйте на себя, ежели что.
В ответ Мечников неопределённо пожал плечами.
— Вот коли бы вы изобрели чего-нибудь этакое, что могло избавлять от страданий в последние минуты, — мечтательно произнёс граф, почесал себя под рубахой, и глаза его оживлённо заблестели в сгущающихся сумерках. — Вот это я понимаю! Потому как часто в агонии человек не в силах слова сказать, а он многое бы поведать мог, очень многое. Как считаете, Илья Ильич, возможно такое?
— Отчего нет, — степенно огладил бороду Мечников. — В будущем непременно изобретём, дайте только срок.
Они снова двинулись по дороге в сторону графской усадьбы.
***
— Вон из моего дома, вон! — вскричал Лев Николаевич, выталкивая Мечникова за порог и в бешенстве захлопывая за ним дверь. — И чтоб духу твоего больше тут не было!
— Лёвушка, что стряслось? — обеспокоенно спросила Софья Андреевна, выглядывая из своей комнаты. Она всего полчаса как оставила мужчин в гостиной мирно беседующими перед сном и удалилась к себе, предварительно выпив стакан кефира для пущего пищеварения, и тут вдруг такой passage.
— Представляешь, Софочка, — дрожащим голосом произнёс Толстой, едва не плача. — Я этому дятлу говорю: как вы считаете, Илья Ильич, что человеку нужно для счастья? И рассчитываю услышать в ответ, что, дескать, для счастья человеку нужно духовное совершенствование, телесное воздержание, и прочие добродетели. И ты знаешь, что мне заявил этот дятел?
— Что же?
— Что человеку для счастья прежде всего нужна здоровая микрофлора кишечника! — выпалил Толстой и уставился на жену — мол, видала, каков наглец?
Софья Андреевна растерянно моргала, не зная, что сказать.
— Пойду-ка я, Софочка, к себе, что-то утомился сегодня, — устало чмокнул супругу граф и, шаркая ногами, отбыл в свои покои.
— Но ведь, Лёвушка, микрофлора действительно важна! — боязливо прошептала ему вслед Софья Андреевна. И, поразмыслив, решила выпить ещё один стакан кефира.
2. Щубин
Кто же все таки коп? (по 1 иллюстрации + компиляция из остальных)
– Мама, а мы точно не наркоманы?
– Нет, мои котяточки.
– А почему у нас такие странные имена?
– Обычные имена, Мистер Фиолетовый.
– Охренеть, мама! Соседского котенка зовут Васька, кошку с первого этажа – Алевтина, а я – мистер Фиолетовый, мой брат – мистер Зеленый, а сестренка ваще – мистер Белая! Мистер, мама! Она же кошка! Кому в голову пришло назвать кошку - мистер?
– Ей еще повезло, твоему братцу, мистеру Голубому, гораздо хуже. Хоть во двор не выходи.
– И кто нас так назвал?
– Ваш папа, мой хороший.
– Так это он наркоман?
– Нет, он – Тарантиноман, мои бешеные коты.
– А где он сейчас, пошел на рыбалку?
– Скорее за грибами.
– Ааа! Так это его портрет висит на стене между крылатой женщиной и тетей с рогами?
– Да, мой бешеный котенок.
– А почему эти картинки такие странные? Кто их нарисовал?
– Их нарисовала Светлана Голенецкая, она пишет картины с энергетической установкой, которые качественно улучшают жизнь человека, лечат духовно и телесно, заряжают радостью и оптимизмом…
– Всё-всё. Понятно. Наркоманка?
– Ты достал уже, мистер Фиолетовый. Можешь немного помолчать?
– Могу, но ты должна сказать, кто среди нас кот! Тьфу, сука! Я хотел спросить – кто среди нас коп! Вот блин! Опять не то – когда мы будем кушать?
– Когда папа принесет нам...
– Рыбов?
– Грибов!
– Нам надоели грибы, мама. От них мы гадим мимо лотка, меняем окрас каждые десять часов и начинаем разговаривать с цветком в горшке.
– И что вам говорит цветок?
– Он говорит, что рыбы в книжке, которую ты нам читаешь, настоящие и их можно есть.
– Пиздит!
– Что,мама?
– Ничего, мистер Желтый. У мамочки вырвалось нехорошее слово.
– Этот цветок наркоман?
– Нет. Он просто невоспитанный мужлан.
– Мама, но это же просто цветок. Как он может быть воспитанным или невоспитанным? А ты точно не наркоманка, мамочка?
– А ты точно не охренело, маленькое гавно? Мистер Желтый, заткнитесь вместе со своим братцем, мистером Фиолетовым, а то я запру вас в подвале и там вы познакомитесь с большой, улыбчивой крысой, мистером Серым.
– А почему она улыбается, мама? Она…
– Стоп! Стоп! Я знаю продолжение вопроса. Нет! Она не наркоманка. Она просто очень любит играться с маленькими разноцветными котятками перед ужином.
– Да! Но все равно – сука, мистер Белая! Это месяц, который луна.
– Мамочка, но ведь луна круглая как головка сыра.
– О Великая Кошачья Праматерь, дай мне силы не перетопить этих маленьких идиотов и их сестрицу, конченую дуру! Луна может превращаться в месяц, моя маленькая девочка, зачатая мухоморным папой. Это называется – небесное светило.
– В месяц март, мамуля?
– Да, блядь! Сходи в подвал, посмотри, не завалялось ли там пара рыб.
– Хорошо, мамуля.
– Да стой ты, идиотина! Мистер Серый ща сама вылезет к нам. Это ее время. О! А вот и…
– Привет мама-кошка! Хао, кислотные кошаки! Хэллоу, цветок! Эта хрень, за окном, светящаяся, тоже здравствуй. Какая на сегодня повестка? Решаете вопрос ужина? Ответ очевиден - цветок!
– Да ты ополоумела, серая мразь! Я тут украшаю собой это ублюдочное помещение с полом, выкрашенным в эксклюзивный дизайнерский синий цвет, а ты надумал эту красоту перевести на кошачье дерьмо?
– Ну, всё-всё, не бухти флора. Это была неудачная попытка. Скажи ему, мама-кошка!
– Заткнись цветок. Ты сегодня не по расписанию растрынделся. Какими судьбами, мистер Серый?
– Скучно.
– Ну здесь тоже не очень-то «Камеди клаб”
– Не люблю этих наркоманов.
– Тут не поспорю.
– Может кино посмотрим.
– Дай угадаю какое…
– Ха-ха-ха!
– Ладно. Дети, тащите кассету и включайте видак. Пока папа принесет нам мухоморов, посмотрим «Бешеных псов». Да, ещё. Мистер Серый, где же все таки мой младшенький, мистер Черный?
– Извини, мама-кошка. Он оказался копом.
3.
Антигений (к номеру 4)
К сорока годам Марк так и не стал гением, хотя, его покойная матушка предвещала оное. Но, матушка давным давно отдала богу душу благодаря мухоморам, которые изучала самым опытным путём. Видимо, наука в кокой-то момент свернула не туда, и наевшись злых грибов Мария Иосифовна померла, оставив свою кровиночку с единственным напутствием: «Маркуша, ты обязательно станешь гениальным писателем, у тебя для этого есть все задатки». Больше она ничего не успела сказать.
Маркуша, он же Марк остался один-одинешенек со своими жизненными перипетиями. С тех пор, как матушка померла, он стал страдать бессонницей. Поэтому или вопреки этому, он писал в основном по ночам. Только слова на бумаге складывались совсем не так как ему бы хотелось. Творить можно в любое время суток, под любыми усилителями, но вот получится ли что-то действительно гениальное — это вопрос без ответа.
Но Марк старался. Он чувствовал свою ответственность перед матушкой. Человек в состоянии творчества способен на многое. Плохо только если в этом человеке не заложено зерно гениальности. Тогда получится лишь пустая трата времени, чернил и бумаги.
Свои творения Марк рассылал по всевозможным издательствам и литературным журналам. Затем коллекционировал сухие отказы, успокаивая себя тем, что его время просто не пришло и нужно писать дальше. Матушка не могла врать.
В какой-то момент Марк осознал или даже скорее где-то вычитал, что все великие писатели написали свои гениальные произведения благодаря музам. Муза! Муза! Конечно же, как он раньше не догадался. И Марк принялся искать её.
Человеком он был робким, застенчивым. Опыт общения с женщинами имел небольшой. Но на работе ему очень нравилась одна девушка Таня. Только вот Таня была совершенно холодна к нему. Нет, она была очень воспитана, всегда приветлива, но за этой дежурной улыбкой и сдержанностью скрывалась полная апатия к оппоненту. В сущности, кто такой Марк — мелкий клерк, средней наружности, не очень опрятный. И что там творится в его душе — никого не интересует.
Но Марк решил не сдаваться. Набравшись смелости он рассказал Тане о своей, так сказать, миссии. Таня спокойно выслушала странного молодого человека и, даже странно, не послала его куда подальше, а согласилась быть его музой. Музой! Только подумайте, музой! Но строго без интима. Для неё такой опыт, побыть музой, был в новинку.
И Марк с новыми силами стал писать. Он впал в состояние полной гармонии. Бессонница сменилась на творческий поток, который сносил всё на своём пути. Слова появлялись на бумаге словно лава из жерла вулкана. Это был успех. А главное, Таня ничего не просила взамен. Марк просто давал ей читать готовые отрывки. А она вносила свои корректировки.
Так на свет родился роман, которым заинтересовались сразу несколько крупных издательств. Случилась даже какая-то борьба за рукопись. Но Марк выбрал не самое крупное, зато любимое им самим издательство. Книга быстро пошла в печать. Марк стал обрастать титулами и номинациями на престижные литературные премии. А муза очень быстро померкла. Издательство предложило Марку контракт на написание следующего романа. Он получил солидный гонорар. Но, Таня отказалась быть дальше его музой. И Марк впал в депрессию.
Он, конечно же пытался писать, но выходило из рук вон плохо. В срок он не смог сдать роман. Попал на неустойку. Впал в состояние, выход из которого трлн один — петля.
Последние слова, которые он написал были: «мама, прости, что я не стал гением. Скоро увидимся и я всё тебе объясню».
4.
Не возвращайтесь никогда (к номеру 2)
Иногда люди из прошлого всплывают в настоящем как морские мины. Появляются на поверхности, где ещё утром была тишь и гладь, а теперь там торчит их «привет». Это выбивает из колеи. Начинаешь задумываться, а не запустить ли корабль для разминирования. Но пересиливаешь себя и отвечаешь «привет».
Пусть даже это любовь, бывшая. Что теперь, зачем?! Слова без ответа. Почему прошлое постучалось в твои двери. Оно же могла уйти в лес и просто заблудиться. Кто вывел его на ту самую поляну, где растут цветы, занесённые в Красную книгу. Их рвать нельзя!
Громкая страсть и тихая нежность- это было так давно, что сменилось несколько президентов, изобрели беспилотные автомобили и в космос полетела актриса. Мир перевернулся с ног на голову, больше никто не верит в любовь. И ты, снова, с закрытыми глазами, шагнул на минное поле.
Осколки памяти стараются придать тебе уверенности, что, мол, шаг вправо, потом два шага вперёд и влево. Но ты её уже не слушаешь. Да к чёрту, пусть разорвёт сразу же. Пусть плоть не смогут собрать. Это какое-то колдовство, чёрная магия, ведьмины капканы. Не возвращайтесь никогда...
5. olifant
Сказка о Кузнеце (к номеру 2)
Жил в одном селе Кузнец. Мужик молодой, собой ладный и до работы охочий. С раннего утра стучит в кузне молот, да горн жаром пышет. Никому молодец не отказывает. Одному коня подкуёт, другому нож изготовит, третьему оградку на могилу смастерит. Ну а кто до работы зол да охоч, тому и Господь благоволит. Так что жил Кузнец припеваючи: на обед белую булку маслом мазал, да щи с говядиной уплетал. Но время идёт. Стал молодец задумываться и в затылке чесать. — Дом у меня, — прикидывает, — полная чаша. Ворота дубовые, крыша жестью крытая, картошка в погребе, окорок на чердаке. Всё хорошо, да одному жить неуютно. Нет в доме хозяйки, что самовар поутру вздует, пирогов напечёт, песней душу согреет. Видно пришла пора жениться и семьёй жить. Стал наш Кузнец к местным девкам приглядываться, да на гуляния похаживать. Искал-выбирал невесту, но так никого и не нашёл. — Живёт в лесной чаще, — советуют друзья, — ведьма Травница. Сходи, испроси совета, глядишь, и пособит чем. Сказано-сделано. Поутру замкнул парень кузню и в лес отправился. Долго ли шёл, коротко — не заблудился, но притомился. Сел под дерево передохнуть, сапоги переобуть. Вдруг слышит, будто зовёт его кто-то. Встал Кузнец, огляделся кругом — ни души. Задрал голову, а там, на сосне, сидит на ветке старушонка. Рукой машет и просит жалобно, — Сними меня на землю, добрый молодец. Третий день маюсь. — Да как тебя, бабушка, туда занесло? — недоумевает парень. — Травница я, — отвечает та. — Сготовила зелье волшебное, что б птицей оборачиваться. Да только взлететь успела, как чары спали. Видно не доварила снадобье. — Не бойся, в беде не брошу, — молвит Кузнец. — Прыгай вниз, а я, уж не сомневайся, подхвачу. Охнула старушка, глаза зажмурила и камнем вниз скользнула. Наш молодец тут как тут, принял страдалицу, на ноги поставил. — Спас ты меня, — радуется Травница. — Проси что хочешь. От любой хвори избавлю, раны заговорю, на врагов порчу наведу. Здоров я, — говорит парень, — и недругов не имею. Ищу себе невесту по сердцу, да всё без толку. Одна грязнуля, другая завистница, третья сплетница, четвёртая как лёд холодная. Какая уж тут любовь? Может быть поможешь советом, где та живёт, что по сердцу придётся. — Задача не из простых, — разохалась Травница, — но, так и быть, пособлю. Живёт за тремя лесами, за тремя долами девица-красавица Настенька. Вот к ней и ступай. Обрадовался Кузнец. Поклонился старушке в ноги, хотел было идти, да та не отпускает. — Ещё знать надобно, — говорит, — что сватался к ней чародей из-за синих гор, да от ворот поворот получил. Разъярился старый колдун и наложил на деву заклятие. Дурнушкой сделал, что бы женихи стороной обходили. Закручинился парень, призадумался. — Мне, — продолжает Травница, — с его чарами не совладать, но хитрости одной научу. Вот, добрый молодец, волшебная фляга. Как увидишь Настеньку, так приложись к фляге три раза, злое колдовство и отступит. — Дело хорошее, — кивает Кузнец, — но, как закончится питьё, что делать? — Наполни зеленым вином, да покрепче. Дальше всё само собой образуется. Обнял парень Травницу и в путь отправился. На третий день добрался до избы где Настенька живёт. Глянул, сидит на крыльце девица. Нос кривой; глаза мышиные; волосы, что твоя солома; на щеке бородавка. — Вот она, месть колдовская, — смекнул Кузнец и три раза из фляги отпил. Утёрся, смотрит, похорошела девка! Нос выпрямился, глаза как омуты, волосы золотой рекой струятся. На щеке родинка в виде сердечка. Бросился парень домой — сватов кликать и к свадьбе готовиться. Месяца не прошло, повёл наш молодец Настеньку под венец. Год минул, второй, третий, пятый. Малые детушки народились. Теперь затопит в субботу Кузнец баньку, напарится. Придёт в избу, а там чугунок со щами огненными, пироги подовые, огурчики солёные. За столом семья сидит, хозяина ждёт. Носы у всех кривые; глаза мышиные; волосы, что твоя солома; на щеках бородавки. Достанет Кузнец заветную флягу, осушит в три глотка. Глянет на похорошевшую жену с детишками. — Цветочки вы мои лазоревые, — скажет. И украдкой счастливую слезу смахнёт.
6. Джон
Рассказ о короткой любви (к номеру 2)
Я спешил. Как всегда. Как в жопу ужаленный уж. Я алкал куража, мишуры, абьюза, газлайта и всех этих голубых огоньков. Оставалось влепить пару заключительных пазлов в картину маслом. Праздничный стол требовал последнюю вишенку на торте. Банальный розовый майонез для селедки под шубой, воды и что-нибудь к салату.
Заглушил у магазина, взял банки для воды и нырнул внутрь. Людей почти не было, если не считать за людей двух брутальных ведьм за прилавком. Продавщицы скучали. Я набрал воды и подошел к овощам. Огурцы, помидоры, яблоки, перец, картошка, все есть. На той стороне линии разграничения мощная тетка оверсайз лузгала семечки, обмахиваясь длинными ресницами. Я залип на ценниках.
— Сколько стоят эти огурцы? — деловито поинтересовался я.
— Там цена, — отрезала она каменным голосом. Любопытство кольнуло меня чуть сильнее.
— А как называется этот сорт? — Черт дернул меня за язык. Но это именно так.
— «Мечта монашки», — не меняясь в лице, сказала она.
Я помолчал. Как художник, мгновенно представил картинку в динамике, с участием этой бодипозитивной шпалоукладчицы.
— Скажите, а они еще... свежие? — спросил я с нажимом на последнем слове.
Дама сплюнула шелуху на подбородок, развернула башню вместе с корпусом на меня и навела резкость. Она уставилась прямой наводкой мне прямо в третий глаз. Тут меня уже не кольнуло, а пробило насквозь.
И я увидел будущее.
Во всей его страшной красоте.
«Битые окна, рваные брюки — скандаааааал!», бессонная, щедро омытая алкоголем ночь, размазанная по квадратным щекам тушь, ее ресницы, небрежно приклеенные на дверцу холодильника, огромные трусы, как чехол наброшенные на спинку стула, ее страстный монолог о поломанной жизни, я в роли заблудшего комара, ползающего по телу слона в поисках входа, и не понимающего, что он давно уже там, потом я же на лестничной площадке в одних носках, с двумя огурцами в руках и немым вопросом в глазах «Кто виноват? Что делать?!», мучительные марш-броски сквозь ночь от подъезда к подъезду, из района в район в жажде догнаться, найти еще, продолжить дикую оргию, блуждание в первобытном каменном лесу небоскребов, — а я маленький такой! — кучи новых друзей, которым отдашь последнюю рубаху прямо щас, боль в побитом лице и ребрах, сбитые кулаки, слово пацана, кровь на асфальте, хруст стекла под ногами, крики «Стоять!», бег, преодоление препятствий, обезьянник, допросы, вопросы, ответы, свет в лицо, очные ставки, явки, пароли, квартиры, отпечатки пальцев, подпись.
ПрОтокол.
Да ну его нахуй.
— Дайте лучше яблок, — процедил я сухо, пряча глаза, — да, вон тех. Килограмм.
Вырвал у нее из рук пакет, подхватил банки и резво дал по тапкам, стараясь не оглядываться.
7. Джон
За секунду до (к номеру 4)
— Старик, скажи, а вот ты сам любишь чудеса?
— Смотря что считать чудом, Ваня. А так, если честно, больше люблю вареники с вишней, вот это чудо. И чтоб без косточек.
— А сам-то ты откуда? Заметь, я не спрашиваю, почему твоя борода на резинке.
—Тут вопрос в эклектике, мой юный друг. Это если некое невинное действие сдвигает пласты событий в зазеркалье и получается так, что когда падешь со скалы, внизу тебя ждет стог сена, выращенный твоим же намерением. Понимаешь?
— Еще как, дед, что тут не понять. Это как два пальца об асфальт. Мне же уже почти тридцать восемь, как Кисе Воробьянинову. Да, ты еще принимаешь заявки на желания?
— Ты бы тоже хотел стул с бриллиантами? Это не ко мне, Ваня. Такие фишки выпадают только в кино. И вообще, в нашем казино лимит на столь дешевый развод. Сейчас почти двенадцать. Одна секунда, но мы чуть притормозим. Что ты так припоздал? Кстати, а какой подарок ты бы хотел?
— Да мне все равно... чтобы вот так взять в руку и вжжжжж, по ковру, вокруг елки.
— И это все?
— Нет. Еще я хочу сказку. Придумай для меня. Но... сделай так, чтобы и я там был. Чтобы я видел плоды этой сказки. Чтобы она стала реалом. Ты сможешь? Я понимаю, что этот посох тебе дали в твоей конторе, и борода не стирана с прошлого года, но плевать, слышишь? Ты же говорил о намерении. Есть оно?
— Может тебе лучше подогнать мухоморов?
— А у тебя есть?
— Нет. Я так, просто. Типа, замутить тему. Думал, у тебя есть чо.
— Ты чо? С чего ты взял?
— Ну, сказки любишь. А сам уже почти лысый.
— Та не, щас на голяках. То я так, не для себя, для музы.
— У тебя есть муза? И она любит мухоморы? Какая прелесть! Каждый раз, когда прихожу сюда, нахожу что-то новенькое в этом дурдоме. А ты что, писатель, что ли? Поэт?
— Ну, это слишком громко. Так, графоман. Иногда, от нехуй делать что-то выбиваю пальцами по клаве, чтобы уснуть.
— Бессонница? Достоевский? Думы? В поисках вдохновения? О, понимаю. Отлично понимаю тебя, Ваня. Весь твой предыдущий жизненный опыт приучил к тому, что в сказку просто так не попасть, для этого нужна некая ладья, носитель, конь. Скажи? Чтобы своим ходом, так это надо поймать за хвост дзен. А поймать его нелегко. Для этого надо поработать. Побегать за ним на коленках по полю со скрученным полотенцем в руках. Но мы ж не привыкли к чрезмерному напрягу, так? Мы привыкли накатить таблетку и все сразу на тебе, на блюдечке. То ли дело нажраться мухоморов и — вуаля! Тут тебе и муза, тут тебе и белка, и свисток.
Ты спросил, из сказки ли я? Да. Я прямо сейчас оттуда. Еще пыль столбом из-под копыт.
— Что? Правда? И как там? Прости, я просто поддерживаю твою легенду, чтобы ты не заставил меня на табуретке рассказывать стишок.
— Легенду? А тебя не смущает, что я пришел к тебе через каминную трубу?
— У меня нет камина.
— В том-то и дело. А я пришел именно так. Сечешь?
— Ебать... действительно. Так ты и правда? Того? Ой, а я думал... ты... я не готов.
— Да нет, ты готов. Ты готов практически с утра, и сейчас находишься в активной фазе второго внимания, а это почти дзен, дружище.
— Это как?
— Ну, попросту говоря, ты в гавно. И сейчас видишь глюк.
— Та ладно?! Фигасе... Так ты глюк?
— Не совсем. Твое внимание обострено, и ты сейчас видишь вещи, которые не видны простым смертным, так называемым «лохам». Они все внизу. Мы чуть повыше. Ты щас реально крут, чувак.
— Так а чо у тебя тогда борода на резинке? И нос как у клоуна пипочка.
— Иван, не будь идиотом. Я же не спрашиваю, почему ты щас при мне спишь мордой в оливье? Где уважение?
— Стой, так это я?! Блять... Красавец. Не, ну реально крут, чо уш тут.
— Не парься, Ваня. Просто такой прикид вам привычнее, если увидишь меня в настоящем виде — твоя башня взорвется. На самом деле, когда выхожу из сказки, я в первую очередь прихожу к таким как ты.
— Разве не к детям?
— Вы все для меня дети. Любимые мои детишки. Но таких ущербных как ты — жальче.
— Слушай, ладно... ну и как там, в сказке-то?
— Честно?
— Ну да.
— Скучно.
— Да не пизди, дед. Вся наша культура построена на вере в эту сказку. Там не может быть скучно.
— Поверь. Это так. Первое время да, ты ловил бы там кайф. Парил бы в розовых облаках, лопал амброзию от пуза, все, как вы рисуете себе здесь. Никаких проблем, никаких забот. Никакой боли, все в кайф. Никаких внутренних противоречий и угрызений, никакой совести и стыда. И так день за днем, хотя там ни дней, ни ночей. Мягкий приятный свет, легкий остужающий ветерок только тогда, когда ты этого хочешь. Трава любая, на выбор, вкусные плоды на деревьях, табуны девственниц, которые только и ждут чтобы ухватить тебя за писюн, сказочные персонажи вокруг. Ты почти всех их знаешь. Знаком с ними с детства. Казалось бы — ну чего еще?
Но через время, когда твоя эйфория достигнет пика — она станет спадать. Ты увидишь, что не понимаешь такого образа жизни, где нет правил, нет законов, нет теней, где вечный день, всегда тепло и ничего не надо преодолевать. Нет цели. Тебя начнут раздражать глупые пафосные рожи сказочных героев, их бесконечный Барби-позитив, все эти лубочные картинки, сюжеты, где все известно наперед.
— А ты не передергиваешь?
— Передергивают все, сейчас не об этом. Как думаешь, почему я здесь?
— Ну... Новый Год, ты символ, все такое. Это типа твоя работа.
— Нет, это типа мое хобби, блять. Ваня, я раскрою сейчас твои заплывшие глазки — как думаешь, если там так хорошо, что заставляет меня каждый год приходить сюда и наблюдать все это?
— Ну... скука?
— Гениально! Красавец. Твой дзен очень хорош. А теперь взгляни на меня повнимательнее — не узнаешь?
— Да я давно тебя узнал. Просто валял дурака. У тебя мое лицо, дед. Ты за мной?
— Нет, что ты, живи. Я не за этим. Я тут отдыхаю. Щас чуть еще потусю и назад. Как в отпуск, понял? Но я не сказал главное. Вот вы все рветесь туда, чудо вам подавай. А мы хотим к вам, прикинь. Нам нравится ваш абсурд, идиотизм. Вы все чокнутые, и это так прикольно. Вы такие смешные все со всем вашим дерьмом, что многие наши давно уже среди вас. «Сказочный долбоеб», слыхал? Это же не просто так сказано. Оглянись вокруг, тут в каждом сидит какой-то бес или лярва. Они все оттуда. И настоящий кайф, это жить среди вас, зная, что в любой момент можешь отсюда свинтить.
Иметь выбор — вот реальный кайф, Ваня. В сказке нет выбора. Там топором не вырубишь. Жаль, что вы этого никак не поймете.
— О, какое интенсивное моралите, мне этого щас как воздуха. Аш хуево стало. Можно я присяду?
— Не ёрничай, Иван, лучше приляг, впереди у тебя нервная ночь.
С этими словами Дед (Дэд) Мороз опустил руку ему на голову, и Ваня принял исходное положение. Его тела сошлись в одно, а дед подошел к окну и распахнул его.
На улице шумел... дождь. Кое-где потрескивали вяленькие петарды, без огонька. На тротуарах было почти пусто, лишь пара утомленных зевак пытались наскоро слепить из дождя снежную бабу. Поджимало время. Их труд напоминал неодушевленный секс оживших статуй или танец безногих инвалидов. Дед усмехнулся, сел в кресло-качалку и увидел, как из области Ваниной шеи, будто душа, выплывает зеленоватое облако в виде сидящего в позе лотоса, кота. Весь обросший мухоморами, он сцепил когти в мудру «Омм» и блаженно улыбался улыбкой, точь-в-точь похожей на Ванину, что уже почти стекла с его лица в тарелку оливье. Дед взял бамбуковую палочку и пощекотал в носу кота. Тот замер и аж надулся от напряжения. В конце концов не сдержался, громко чихнул и пукнул. Дед улыбнулся. Кот возмущенно мяукнул на деда, но быстро собрался и снова замер в своей нирване, медленно уплывая в окно.
Мороз встал, глянул на часы, — оставалась все еще секунда. Подошел к столу, налил какой-то бормотухи и задержался, бросив взгляд на Ивана. Взял вилку и осторожно выковырнул из его ноздри зеленую горошину. Выпил, крякнул и похлопал сновидящего по щеке. Критически оглядел стол.
— Мда... выбор. Всегда экзистенциальный выбор. То или это? Быць, или не быць? — задумчиво произнес он, глядя на холодец в небольшом тазике и остатки оливье в круглой салатнице.
Затем поставил стул, сел рядом с Иваном, придвинул к себе холодец, нахлобучил поглубже на голову колпак, и с последним ударом курантов шмякнулся лицом в тазик.
8. Приживальщик
Темная дорога (к номеру 3)
Старик вглядывался в темное небо, где среди густых облаков торчал желтый рогатый месяц. Снежная вьюга совсем замела дорогу, и этот остроконечный спутник был единственным ориентиром — да какое-то стариковское чутье, заставлявшее его шагать в правильном направлении. Девочка держала деда за руку и молча преодолевала дорогу.
Время от времени сумрачный свет месяца, пробивающегося сквозь облака, рисовал странные формы в небе и лепил из податливой дымной массы то рожи, то лица, а то и целые ансамбли из сцепленных в причудливые позы фигур.
— Кто это, дедушка?
— Это наш Бог нам дорогу рисует.
— Богородица?
— Похоже на то. Вишь, месяц в голове, и волосы, как реки по плечам струятся, а во чреве Новое Солнце огнем горит.
— А что со Старым будет?
— Старое умирает.
— Насовсем?
— Насовсем, дочка. Старое Солнце умирает, Старый мир уходит, Новый мир встречает нас лихими переменами, но мы укроемся, мы пройдем без ущерба свой путь.
— А что станет с нашей деревней? С нашим домом?!
— Его больше нет, милая. Мы последними ушли, остальное сгорело, ты же знаешь сама.
Девочка тихо заплакала.
— Ну-ну, не плачь, дочка. Все образуется. Все найдет себя рано или поздно в Новом, и твоя мама встретится с тобой там.
— Там, куда мы идем?
— Нет, там, где мы все окажемся. Но ты не бойся, это будет когда-нибудь легко и придет ка
